Рудольф Баландин – Искушение свободой (страница 68)

6 марта в заключительной речи на конгрессе Владимир Ульянов-Ленин развил свою мысль: «Не только в восточноевропейских, но и в западноевропейских странах… – как, например, в Англии, – всё дальше и дальше распространяется движение в пользу Советов, и это движение есть не что иное, как движение с целью создания новой, пролетарской демократии, – оно самый значительный шаг вперёд к диктатуре пролетариата, к полной победе коммунизма».

Хотелось бы спросить: при чём тут диктатура пролетариата? Полностью сохраняется диктатура буржуазии, капитала, а в Англии даже нечто подобное монархии, пускай и декоративной. Пролетариат может, в принципе, захватить власть. Но для этого ему нужна революция и даже, как показал опыт России, гражданская война. Готовы ли рабочие Западной Европы и Америки к такой кровавой акции?

Странно, что этот умный политик, многие годы живший в странах Западной Европы, не обратил внимания на то, что там рабочий класс живёт не так, как в России. Американский писатель Джек Лондон в романе «Железная пята», хотя и отчасти фантастическом, более реалистично представил положение рабочего класса при власти олигархов.

Средний рабочий на Западе материально живёт как мелкий буржуа, и его главная задача – сохранить своё рабочее место и вынудить предпринимателя повысить заработную плату. Кто из них мечтает о диктатуре пролетариата? Думаю, весьма немногие.

Ульянов-Ленин под бурные аплодисменты завершил своё заключительное слово: «Пусть буржуазия всего мира продолжает неистовствовать, пусть она изгоняет, сажает в тюрьмы, даже убивает спартаковцев и большевиков – всё это ей больше не поможет. Это послужит лишь к просвещению масс, к освобождению их от старых буржуазно-демократических предрассудков и закалённости их в борьбе. Победа пролетарской революции во всём мире обеспечена. Грядёт основание международной Советской республики».

Обеспечена ли победа мировой революции? Вот в чём вопрос.

Видя то, что происходит в России, я не хотел бы этого в мировом масштабе – ужасную анархию и общее разорение.

У нас во Франции было немало революционных потрясений. Последнее из них – Парижская коммуна – было почти полвека назад. Оно стало отчасти следствием Франко-прусской войны и оставило слишком много трагических воспоминаний. Этот печальный опыт в значительно более крупном масштабе повторила Россия.

Мировая революция – иллюзия. Если большевики в реальности, а не на словах, сделают ставку на неё, их крах не заставит себя ждать. Надо навести порядок в своей стране, а не распространять хаос на другие страны. Надо предоставить трудящимся других стран положительный пример победы социализма и коммунизма в России. Пока такого примера нет, и он в ближайшем будущем не предвидится.

Мировая война стала детонатором революции в России, Германии. Были основания надеяться, что процесс распространится и дальше. Но война закончилась. Народам нужен мир. С этим лозунгом Ульянов-Ленин выступил, приехав из Швейцарии в Россию в апреле 1917 года. Теперь он призывает к мировому революционному катаклизму. Вряд ли это вдохновит рабочих стран-победителей.

Создание Коммунистического интернационала может вызвать ответную меру – Капиталистический интернационал, пусть даже и не заявленный столь громко. Тайные силы нередко действуют эффективней, чем явные.

Мне не хотелось бы выступать ни критиком, ни сторонником большевиков. Мне нравится сам факт солидарности рабочих всех стран. Хотелось бы только, чтобы эта солидарность была основана на добрых началах, исключающих кровавую гражданскую войну. Хотя я отдаю себе отчёт, что слишком часто благими пожеланиями вымощена дорога в ад.

Повторю высказывание Ле Бона: «Логика и разум никогда не были настоящими руководителями народов».

Перед возвращением в Париж Сергей хотел поехать в Дмитров и встретиться с Кропоткиным. Ему пришлось выдержать борьбу с самим собой. Образ Петра Алексеевича стал для него не только героическим, но и трагическим.

Безусловно, Кропоткин в своих действиях исходил из продуманной и выстраданной высокой идеи. Он отказался сотрудничать не только с Временным правительством, но и с большевиками, называющими себя коммунистами.

Идеалы у них были общими. Но для него построение коммунизма следовало начинать с разрушения государства, полной свободы рабочих как хозяев заводов и фабрик, а крестьян – как хозяев на своей земле.

Иначе – у большевиков. Они укрепляли государственную власть. Возродилась бюрократия. Иначе быть не могло. Установили военную диктатуру. И это тоже естественно в период активных военных действий.

У России была возможность стать буржуазной республикой. Но, как показала практика, изживающая себя феодальная система, вопреки учению Карла Маркса, легче переходит к социализму, чем укрепивший своё господство капитализм. По Джеку Лондону: олигархи не выпустят власть из своих цепких рук.

Социализм – как высшая стадия феодализма!

Сергей понимал: Пётр Алексеевич по-прежнему убеждён в верности своих идей. Живя практически в изоляции, он вряд ли может иметь более или менее верное представление о происходящем на обширных просторах России. А продолжается, помимо всего прочего, крушение анархических иллюзий.

Вся история человечества вскрывает роковые противоречия светлых идеалов и суровой реальности. Мечта не обгоняла действительность, а творила мнимую реальность. Атлантида Платона, остров Утопия (в переводе с греческого – «место, которого нет») Томаса Мора.

Христианство начиналось не в пышных храмах, а в скромных комнатках и катакомбах. Оно преобразилось неузнаваемо. Стало основанием для крупных и богатых организаций, порой ради власти – духовной и материальной, – прибегая к средствам, прямо противоположным учению Христа. Религия как часть государства.

В отличие от мира природы, мир людей исполнен противоречий.

О чём при встрече спрашивать Петра Алексеевича? Он резко критикует действия большевиков. Они тем не менее предоставляют ему все возможные условия для жизни в Дмитрове. Кропоткин отстранён от активной политической деятельности. Да и как мог бы он руководить анархистами?

Можно сколько угодно проклинать государство. Но и оно возникло из наилучших стремлений людей именно к взаимной помощи; из необходимости объединять усилия в труде и сражениях…

Чем серьёзней обдумывал Сергей поездку в Дмитров, тем больше убеждался, что она была бы совсем некстати для Кропоткина, даже если бы удалось договориться с ним о встрече.

Позже он убедился, что поступил верно. Он прочёл воспоминания Льва Тихомирова, бывшего революционера-народника, человека незаурядного. 4 года тюремного заключения его не сломили. Он перешёл на нелегальную работу. Полагал, что заговор, террор и государственный переворот могут обеспечить победу революции.

Со временем он убедился, что нет надежды на скорую революцию в России. Живя с семьёй в эмиграции, понял: буржуазная демократия не освобождает трудящихся, а порабощает их экономически. Это не лучше, чем самодержавие. Когда его сын тяжело заболел менингитом, он в отчаянии обратился к Богу с мольбой о спасении ребёнка. Выздоровление сына воспринял как чудо (хотя лечили его врачи) и вернулся в лоно православной церкви.

В августе 1888 года Тихомиров написал Александру III прошение о помиловании, раскаиваясь в своих политических преступлениях и признавая величие самодержавия. Получив помилование, вернулся в Россию, став активным монархистом. После 1917 года он испытал ещё одну метаморфозу: признал власть большевиков.

Тогда же в своих воспоминаниях он вспомнил свою беседу с Кропоткиным (называя его Крапоткиным). Прочтя этот отрывок, Сергей понял, что в ходе интервью Пётр Алексеевич мог всерьёз разволноваться, вспылить, что при его возрасте и болезни сердца могло иметь роковые последствия.

«Разговор с Крапоткиным, – писал Лев Тихомиров, – совершенно разочаровал меня. Он мне рисовал какие-то бредни сумасшедшего. Пусть люди организуются в свободные кружки и живут и работают как вздумают. Я говорил, что ведь они могут притеснять меня, захватывать мою землю, мои орудия труда. Как же мне себя защитить и обеспечить? “Соединяйся со своими единомышленниками и друзьями в один кружок, и он тебя защитит…” “Но, – возражаю я, – я вовсе не хочу драться, не хочу никого обижать, не хочу и защищаться, а желаю просто жить мирно”. Он сердился на это возражение: “Не хочешь защищаться, так и не защищайся, тебе предоставляется полная свобода жить, как желаешь”.

Вообще, он производил на меня такое впечатление, что этот анархизм у него просто “пункт помешательства”. Во всём остальном это человек умный и весьма способный. Но как дело коснётся анархизма, тут уж ни ум, ни способности его не действуют. Он не рассуждает, ничего не может ни объяснить, ни защитить и потому именно сердится, когда к нему пристают с расспросами.

Ему субъективно его химера кажется такой прекрасной, такой ясной, такой аксиомой, что и доказывать нечего. А возражения указывают на то, что противник нарочно прикидывается не понимающим такой простой вещи. Говорят, сумасшедшие всегда сердятся, когда их понуждают объяснить свой “пунктик”. Такое впечатление произвёл на меня и Крапоткин, во всех других отношениях умный и проницательный».