Рудольф Баландин – Искушение свободой (страница 51)
В Англии Кропоткин зарабатывал на жизнь, поставляя статьи в журнал Nature («Природа»). Подписывал их своим новым именем или инициалами А.Л. Чаще всего сообщал об исследованиях Сибири и Арктики, об экспедициях Русского географического общества.
Судьба припасла ему ещё один сюрприз. Секретарь редакции журнала Джон Скотт-Келти пригласил его к себе:
– Мистер Левашов, мы получили две работы, недавно изданные в Санкт-Петербурге. Они отвечают вашим научным интересам. Их автор – талантливый русский учёный, возможно, восходящая звезда на географическом небосклоне.
Он вручил рецензенту две книги: «Общий очерк орографии Восточной Сибири» и «Исследования о ледниковом периоде»!
Кропоткин принял их не без трепета и едва сдержал радость. Благодаря стараниям брата Александра и авторитету Русского императорского географического общества удалось издать его труд, написанный в Петропавловской крепости. Щедрый подарок судьбы!
– Я вижу, что вы удовлетворены, – отметил Скотт-Келти, относившийся с симпатией к приветливому деликатному русскому корреспонденту, истинному джентльмену.
– Да, я очень удовлетворён, – ответил мнимый Левашов. – Однако, простите, вынужден отказаться от вашего предложения.
– Вы меня удивляете, мистер Левашов. Парадокс, достойный Оскара Уайльда. Вам интересны эти работы, они вас удовлетворяют, но вы отказываетесь сообщить о них британской научной общественности. Чем это можно объяснить? У вас какие-то личные отношения с данным автором?
Пётр Кропоткин, как истинный князь, а вернее, человек с чувством собственного достоинства, не привык кривить душой. Ответил:
– Должен признаться: я не Александр Левашов. Я автор этих книг, вынужденный скрываться в Англии под чужой фамилией.
– Так вы и есть тот самый принц Кропоткин, который совершил дерзкий побег из царской тюрьмы?
– Да, я и есть тот самый.
Джон Келти схватил его руку и, словно заново знакомясь:
– Я очень рад, просто счастлив, что с нашим журналом сотрудничает знаменитый революционер и учёный… Безусловно, ваше инкогнито будет сохранено. И всё-таки я вновь обращаюсь к вам с просьбой написать об этих выдающихся работах. Вам не обязательно хвалить или ругать их. Вы расскажите, о чём они, вот и все.
Теперь статьи Петра Алексеевича печатались или анонимно, или под инициалами P.K. Среди них: «Первый съезд русских натуралистов»; «Плавание адмирала С. О. Макарова»; о путешествиях Н. М. Пржевальского «Русский исследователь Азии прошлым летом»; о книге Х. Вуда «Берега Аральского моря»…
Для активной работы в международной рабочей организации – Интернационале – Пётр Алексеевич переехал в Швейцарию.
Его как старого знакомого приняли в товарищество часовщиков. Он освоил это ремесло. Хотя и здесь его основные интересы касались науки: писал статьи, переводил…
Вот каким увидел его публицист и социал-демократ Лев Дейч:
«Среднего роста, с большой светло-русой бородой… он был чрезвычайно подвижен, говорил быстро и плавно и с первого раза производил очень благоприятное впечатление своей простотой, очевидной искренностью и добротой…
Кропоткин был всегда завален работой: писал для разных учёных органов, переводил для наших ежемесячных журналов с иностранных языков, которых знал множество. По всесторонности развития он стоял значительно выше всех тогдашних последователей Бакунина… Пылкий темперамент его проявлялся лишь в жгучих для него вопросах… Решительно все, как русские, так и иностранцы, относились к нему с большим уважением и симпатией».
Боевой дух Петра Алексеевича не удовлетворяли одни лишь теории. Он участвовал – с угрозой ареста – в Международном социалистическом конгрессе в бельгийском Генте. Чуть позже в Париже выступил на собраниях и митингах, посвящённых годовщине Парижской коммуны.
В предыдущую годовщину этого героического и трагического события он шёл вместе с потоком рабочих под красным флагом по улицам Берна. В Швейцарии были запрещены такие выступления. Полиция стала разгонять демонстрантов. Князь Пётр Кропоткин яростно отбивал знамя у наседавших полицейских, дрался, получал удары…
У него не было расхождения слов и дел. Он не призывал других к борьбе, но сам шёл в первых рядах, рискуя жизнью и свободой. Он не только доказывал благо труда и солидарности рабочих, но сам трудился, был вместе с рабочими. И в демократических странах Западной Европы он вынужден был скрываться от полиции и побывал в тюрьме.
Долгой была жизнь Кропоткина в эмиграции. «Такая тоска этот Лондон, – писал он в 1903 году. – Сердечно не люблю я это английское изгнание, а тут ещё вся мразь и пакость империализма и реакции».
Он вспоминал короткий разговор с председателем следственной комиссии полковником Новицким. Тот с удивлением узнал, что брошюру «Емельян Пугачёв», подстрекающую на неповиновение властям, на бунты, написал князь Кропоткин. Воскликнул с улыбкой:
– Да неужели, князь, вы верите, что всё это возможно среди нашей русской тьмы? Всё это прекрасно, чудно, но ведь на это надо двести лет, по крайней мере.
– А хоть бы и триста, – отрезал Кропоткин.
Конечно, он хотел бы увидеть… нет, не осуществление своей мечты, для этого нужны многие десятилетия, а хотя бы движение России в этом направлении.
Но почему только России? Справедливость и свобода, братство трудящихся, коммунизм должны восторжествовать повсюду. Когда? Неизвестно. Тем, кто верит в эту мечту, надо бороться за неё. Значит – бороться за человека. Человек должен быть достоин коммунизма.
Такое общество не возникнет по приказу начальства. Его может создать только единая воля трудящихся.
По России и Западной Европе прокатилась, как эпидемия, волна террора. Подтверждалась мысль Кропоткина о значении идей в жизни общества. Покушения осуществляли одиночки или небольшие группы.
В Петербурге Степняк-Кравчинский ударом кинжала убил жандармского генерала Мезенцева. Вера Засулич, мстя за унижения политических заключённых, из револьвера ранила петербургского обер-полицмейстера генерала Трепова (суд присяжных оправдал её под ликование публики). В Киеве убили жандармского полковника, в Харькове – генерал-губернатора Дмитрия Кропоткина, двоюродного брата Петра Алексеевича.
Рабочий Гёдель, а затем доктор Нибелинг стреляли в германского императора. Испанский рабочий Олива Монкаси покушался на жизнь Альфонса XII. Повар Пассананте набросился с ножом на итальянского короля. На русского царя шла настоящая тайная охота. Она завершилась его убийством.
Террористы обострили политическую ситуацию в Европе. В ответ власти ужесточили репрессии, отказались от либеральных преобразований. В России был отстранён от руководства либерал канцлер Лорис-Меликов. Из революционных партий выгадали те, которые отрицали личный террор, но тайно готовили террор государственный.
Какие бы ни происходили события в мире, у каждого из нас есть своя обыденная жизнь. От неё невозможно отрешиться.
Вот и у Петра Кропоткина произошли события, для него необычайные. В возрасте тридцати шести лет он впервые влюбился сильно и всерьёз. Прежде ему казалась невозможной семейная жизнь: характер вспыльчивый, материальное положение ненадёжное, революционная работа опасна. Теперь чувства легко возобладали над доводами рассудка.
Любовь была взаимной. Софья Григорьевна Ананьева-Рабинович, приехавшая учиться из Томска в Швейцарию и встретившая здесь Кропоткина, в 1879 году стала его женой. Она была почти на двадцать лет моложе мужа, но это не помешало их долгой совместной счастливой жизни.
Тайная организация монархистов «Священная дружина», призванная осуществлять контрреволюционный террор, вынесла смертный приговор Петру Кропоткину. Его сочли виновным в гибели Александра II. Летом 1881 года для исполнения приговора в Швейцарию отбыл офицер, знавший князя в лицо.
Министр внутренних дел Лорис-Меликов сообщил о готовящемся покушении писателю Салтыкову-Щедрину, тот – идеологу народничества эмигранту Лаврову. От него Пётр Алексеевич узнал о смертельной опасности. Что предпринять?
Жили они на берегу Женевского озера в городке Тононе. Вечерами Софья возвращалась на поезде из Берна, где училась в университете. Пётр Алексеевич встречал её на вокзале. Они шли тёмными тихими улочками. Всё благоприятствовало покушению. Убийца мог иметь подручных, а Кропоткин был без оружия.
Он поступил так: передал женевскому корреспонденту газеты «Таймс» сведения о готовящемся покушении и имена его участников. А сам через газету сообщил, что в случае, если с ним что-то случится, эти сведения будут опубликованы в английской и швейцарской прессе.
«После этого я не думал о заговоре, – писал он. – Жена моя, однако, не так легко отнеслась к делу, точно так же, как и добрая хозяйка мадам Сансо, у которой мы нанимали в Тононе квартиру со столом. Она узнала о заговоре другим путём (через свою сестру, служившую няней в доме русского агента Мальшинского) и окружила меня трогательной заботой. Домик её находился за городом, и каждый раз, когда я отправлялся вечером в город, чтобы встретить жену на станции, мадам Сансо всегда находила предлог послать со мной своего мужа с фонарём».
Шпионы российского правительства продолжали надоедливо, как мухи, виться вокруг него. Но покушение не состоялось.
Пётр Алексеевич писал Лаврову: «Я работаю не менее 7 часов в сутки за письменным столом; я приучился рационально лечиться, т. е. каждый день либо вспахиваю наш огород, либо пилю дрова».