Рубен Туманян – Гурген свое слово сказал (страница 6)

Деревня

К тому времени, когда Сурен отправился на поиски Гургена, Валод уже час как стоял у дверей школы и, нервно перебирая связку ключей, смотрел по сторонам. За всю историю школы такого ещё не было, чтобы все ученики, все разом, дружно не явились бы на уроки. Ладно, пара человек. Ещё куда ни шло, целый класс. Но вся школа?! Все шесть учеников?

Валод в очередной раз посмотрел на часы и, покачивая головой, повернулся к дверям.

– Это саботаж! – вслух резюмировал он. – Бунт! Забастовка! В понедельник… в начале учебного года… после всего, что я для вас сделал… Ну, ладно!

Валод запер двери школы и решительно повернулся, намереваясь немедленно выяснить, кто и зачем организовал всё это. Каждый судит людей по себе, и он пришёл к единственному логичному для него заключению: что его хотят подставить и вытурить из школы (Валод бы сделал именно так).

«Но кто? Кто бы ни был, вы ещё не знаете, с кем связались…» Он настолько был поглощён своими мыслями, что, спустившись со ступенек, чуть было не столкнулся с молча стоящим и смотрящим на него, Андо.

Валод, прищурясь, взглянул на Андо. Андо молчал. Валод занервничал. Андо моргнул. Валод напрягся. Андо переместил тяжесть тела с левой ноги на правую. Валод сжал кулаки и отошёл на полшага назад. Андо приготовился бежать. Валод это знал и приготовился догонять.

– Что? – с вызовом произнёс Валод.

– Кто? – испуганно ответил Андо.

– Это ты мне скажи! – парировал директор.

– Что? – недоумённо спросил Андо.

– Кто? – напирал Кесарян.

– Ты! – ляпнул Андо.

Лицо Валода от удивления вытянулось.

– Ты с кем разговаривал, на кого сердился? Да, и кстати, здравствуй, – докончил фразу Андо.

Валод подозрительно смотрел на него, но опция «Анализ» выдала вердикт: «Андо – тупой сплетник. Трус и ябеда». Включив опцию «Негодование», директор сменил выражение лица на «Доверительное»:

– Здравствуй, Андо-джан. На учеников злюсь, мало того, что уроки не учат, теперь вот решили все вместе не ходить в школу.

– Ну-у… может, заболели? Эпидемия! – весело воскликнул Андо, обрадованный тем, что его не побили.

– Не-ет, – глубокомысленно сказал Валод. – Если бы эпидемия, доктор предупредил бы.

– Какой доктор, Валод? – Андо, оглянувшись по сторонам, приблизился к директору и, понизив голос, продолжил: – Доктор месяц как в город уехал. К сыну. Там у него своя аптека, вот отца и позвал.

– Не может быть, – так же шёпотом удивился Валод.

– Э-э-э! Я говорю – уехал, ты говоришь – не может быть! – обиженно воскликнул Андо и о чём-то задумался.

– Андо? – с опаской окликнул его Валод.

Не глядя на него, Андо предупредительно поднял руку, мол, не мешай. Ровно через шесть секунд, а это был личный рекорд по длительности мыслительного процесса, он встрепенулся и, гордо вскинув голову, с пафосом древнегреческого философа произнёс:

– Детей в школе нет, потому что их – нет!

Ответом ему был непонимающий взгляд директора.

– Что тут непонятного? Говорю, дети в школу не пришли, потому что в Деревне детей не осталось, все уехали. Вчера ещё три семьи уехало. Механик Само, хозяин магазина Аро и электрик Грно, а завтра утром в Москву, к сыну, уедет Гурген и вместе с ним, я думаю, Сурен. Так что из интеллигенции остался только ты, Николич-джан.

Валод был потрясён. Вот уже год он собирался увезти семью в город, но не решался, боялся осуждения односельчан. А они взяли своё осуждение и… уехали. Они его предали! Украли его мысль! Отобрали мечту! Лишили права первенства!

Больше всего его расстроил Гурген. Человек, косвенно способствовавший его благополучию. Олицетворение несгибаемости и преданности своей Земле, – Гурген.

– Нет, Андо-джан, из интеллигенции никого не осталось. Завтра утром я собираю свою семью и айда в город. А интеллигентом назначаю тебя.

– Кесарян? Не шути так больше. Нет, я, конечно, человек образованный, в армии служил, но не… – Смысл сказанного Валодом наконец дошёл до Андо. – Как – завтра уезжаешь?

Гурген

Гурген оторвал половину лаваша, положил в него овечий сыр, зелень, варёное яйцо, посолил, завернул дурум и с аппетитом откусил. Старый Чало был классическим хищником – единственной настоящей едой он считал мясо, ну в крайнем случае колбасу. Но ради варёного яйца Чало продал бы Родину, то есть весь Кавказ. Чало от нетерпения вилял хвостом, перебирал лапами, повизгивал и истекал слюной. Это был не грозный Чало. Это был маленький избалованный щенок, ростом с телёнка. Гурген делал вид, что не замечает его, а Чало настойчиво пытался привлечь его внимание. Это была их игра, их спектакль, где актёры прекрасно знали свои роли. У Вардана тоже была своя роль: обычно он, доев свой дурум, вставал и, дав шутливый подзатыльник сыну, со словами «Хватит мучить собаку» направлялся к роднику.

Обычно, но не сегодня. Сегодня он даже не ел. Вардан просто сидел на Камне и смотрел на Гургена.

Вот уже месяц каждую субботу они, вместе с сыном, выходили в Поле. Зарплаты Гургена, главного инженера колхоза, вполне хватало для достойной жизни, но работа в Поле была необходима его отцу как источник энергии. Всё понимая, Гурген один из своих выходных дней, субботу, посвящал работе с отцом в Поле. То был скорее ритуал, обряд, дань предкам. Это было единственное место, где они вдвоём сливались в потоке истории и на каком-то астральном уровне впитывали знания и опыт своих прадедов.

Обычно во время работы они не разговаривали – не было надобности. Только в полдень, усевшись на Камень, позволяли себе обменяться парой фраз. На самом деле Гурген здесь отдыхал: от людей с их проблемами, от вычурных партийных функционеров, приезжающих с проверками, то есть поесть-попить на халяву, от домашних хлопот, от запаха солярки – от всего.

– Ты не скучаешь по городу, по друзьям? – неожиданно спросил Вардан.

Гурген проглотил кусок, протянул оставшийся дурум, больше половины, Чало, повернулся к отцу и, глядя ему в глаза, сказал:

– Я никогда отсюда не уеду. – Приблизился ещё и, положив руку на Камень, лукаво улыбаясь, добавил: – Клянусь Камнем. Ни-ког-да.

Деревня

Из участников этого разговора остались двое. Отец скончался пятнадцать лет назад, став первым «недолгожителем» в роду, а останки Чало были захоронены под этим самым Камнем. Остались он и Гурген.

– Никогда? – тихо переспросил Гурген, обращаясь к Камню. – Завтра.

Усевшись на землю, он стал нежно гладить закруглившийся от ветра и дождя Камень. Он был уверен, что это не просто Камень, а нечто большее, разумное. Чувствовал связь с ним и острую необходимость выговориться, рассказать ему всё то, что так долго пытался подавить в себе. Пару раз он ходил в церковь, чтобы исповедаться, но не смог пересилить себя. Он так и не стал верующим.

– Завтра я нарушу данную тебе клятву. Да, именно тебе, а не отцу. Ты единственный свидетель истории моего рода. Ты олицетворение и символ моей родины. Первое, что я представлял, когда тосковал по дому, был ты. – Гурген замолчал и, закрыв глаза, крепко прижался к Камню. – Ты вечный страж этой земли, вросший в неё. Теперь я понимаю, что хотел быть похожим на тебя, но я не камень. Я всегда был уверен, что родина – это там, где я родился, где захоронены мои предки. Так учили меня, так я учил своего сына, но именно благодаря ему я понял истину. – Гурген отодвинулся и, глядя прямо на Камень, дрожащим голосом добавил: – Родина там, где живут твои дети и внуки. Они и есть твоя Родина.

Боковым зрением он заметил какое-то движение на краю Поля. Пыхтя, урча и ругаясь, сквозь густые сорняки пробирался Сурен. Не доходя до Гургена метров двадцать, он остановился и, тяжело дыша, крикнул:

– Ара, Гурген! Мне что, делать больше нечего, как гоняться за тобой по полям? Вставай, пошли домой!

Гурген даже не взглянул в сторону шурина, он продолжал сидеть и смотреть на Камень.

– Гурген! Гурген! – не унимался Сурен. – Оглох или умер?

Гурген встал и, наклонившись над Камнем, тихо сказал:

– Прости. Я выбираю живых. Прости и передай остальным.

Одна-единственная слеза сорвалась с его ресниц и упала на Камень. Гурген повернулся и зашагал к Сурену.

Они уже подходили к дому, когда Камень, тихо скрипя, треснул и разделился на две части.

Петрович

Петро́с Карленович Азатян был председателем колхоза уже пятнадцать лет. Каждые пять лет он, несмотря на безделье и откровенное воровство госимущества, единогласно переизбирался (назначался) председателем. За долгие годы правления он неукоснительно соблюдал одно правило: «Неважно, сколько ты украл, – важно, с кем ты поделился!» Он сидел на «французском» балкончике своего трёхэтажного дома, пил «индийский» чай из чашки немецкого сервиза «Мадонна», смотрел на, моющего во дворе отечественную «Волгу» ГАЗ-24, сына и перематывал в уме утреннее собрание, на котором его выбрали председателем. В четвёртый раз.

В стране бесчинствовала перестройка и бушевала гласность. Наивные селяне, поверившие в демократию, решили сменить власть и в присутствии высокого партийного начальства из столицы, вывести на чистую воду всемогущего «царька» – Петроса Карленовича Азатяна. Он запомнил всех.

Доярку механического доения, ударницу труда Сирану́ш, которая обвинила его в разбавлении молока водой. «…Благодаря чему он в первый же год правления выстроил свой трёхэтажный дворец!» – эмоционально закончила речь она. Именно её с семьёй он отправил отдыхать в Ессентуки, сам не поехал, а её отправил. «А ведь мог! Мог же! Имел полное право!» – про себя негодовал Азатян.