Отложив чашку и прикурив сигарету, а курил он только Marlboro, председатель обратил свой взор вдаль, туда, где на полях, упирающихся в лесистые горы, паслись его колхозные стада. Где-то среди коров и овец бродил перманентно пьяный пастух Мацо. Вечно заискивающий, нарочито уважительный: «начальник-джан», «шеф-джан», «как скажешь, Карленович-джан». А тут, видите ли, совесть проснулась: «Из шестисот голов крупного рогатого скота сто пятьдесят принадлежат председателю, а из восьмисот овец – триста, самые вкусные. И вы ещё удивляетесь, откуда у советского человека две машины и одна жена, которая каждый день в новом платье». «Скотина! – взорвалось в голове у Петроса. – Какая же ты скотина, Мацо! На чьей, спрашивается, служебной машине отвезли в райцентр твою роженицу жену? Кто, спрашивается, закрывал глаза, когда ты доил государственных коров и овец, а потом продавал сыр на базаре? Кто? Пушкин?»
Азатян потушил сигарету в огромной хрустальной пепельнице, из хрустального графина налил в хрустальную рюмку хрустально чистой, домашней водки и, смакуя, выпил. Ни один мускул не дрогнул на лице этого маленького телом и душой, но огромного в злобе и мстительности человека. Он смотрел на Деревню, расположенную внизу, с высоты холма, на котором находился его дом, как Дракон, готовый сжечь её в любой момент. «Это дракон – пожирающий богатства нашей Советской Родины. Вампир, пьющий кровь трудового народа! Паразит на теле советского колхозника!» Чего только не узнал он о себе. Деревенская богема, в лице художника Вольдемара, выразила своё негодование в довольно нехудожественных выражениях, общая суть его заключалась в обвинении председателя в злоупотреблении должностным положением. Азатян, видите ли, экспроприировал Вольдемаровы картины и дарил эти шедевры высокопоставленным чиновникам. А ещё заставил его написать портрет своего сына и невестки в день их свадьбы. «…На которой, кстати, было восемьсот человек, а чёрная икра не заканчивалась. Блядь!» – завершил художник свой шестиминутный спич. «Неблагодарная тварь! Бездарь! И это в ответ на выставку, организованную мной в Доме колхозника в честь двадцатилетия этого самого Дома колхозника?»
Петро́с протянул руку к графину с водкой. «Одной – мало, три – много. Две – в самый раз», – любил повторять он и никогда не пил больше двух. Налив водочки и поднеся рюмку ко рту, он вдруг замер, ехидная улыбка озарила его лицо. Он опустил руку и, не переставая улыбаться, посмотрел вдаль.
Лица, трёх, партийных функционеров из столицы, выражали недоумение вперемешку со страхом. Они между собой шептались, вопросительно смотрели на него, непрерывно пили воду и периодически притрагивались к небольшой выпуклости с левой стороны груди, где обычно находится внутренний карман пиджака. 10 000 советских рублей: автомобиль «Волга», или кооперативная квартира, или отдых всей семьёй в Сочи, или румынская мебель, или, или, или. Что-то из этого списка уже лежало в кармане, а всё шло к тому, что надо бы возвращать. После всего услышанного им не оставалось ничего, кроме как лишить Азатяна партбилета и арестовать его на месте. Но при таком раскладе он и их потянет за собой. Они это знали. Он это знал. Там, «наверху», тоже об этом знали.
Когда «локомотив негодования», несколько раз переехав председателя, наконец остановился, в зале воцарилась гробовая тишина, а присутствующие, замолчав, с вызовом посмотрели на Азатяна. Всё это время Петрос спокойно сидел на своём месте, не проронив ни единого слова, и что-то писал в блокноте. Он составлял список чиновников, которым давал взятки, с указанием даты и суммы. Демонстративно поставив точку, председатель закрыл блокнот и положил в карман. Он размеренно поднялся и степенно подошёл к кафедре. Во всём его облике не было ни тени отчаяния или раскаяния. Наоборот, в глазах играл озорной огонёк, а хищная улыбка подчёркивала его решимость.
– Молоко – водой? – начал он. – Сто пятьдесят коров, триста овец, трёхэтажный дом и два автомобиля? Платья, шубы и икра? – Петрос сделал театральную паузу. Окинув взглядом зал, он повернулся к начальству и, буравя взглядом, продолжил: – Да! Я всё это сделал, и это всё у меня есть. Но! Разве я делал по своей инициативе?
Чиновники нервно заёрзали, то ли от слов, то ли от взгляда.
Петрос повернулся к залу и указал пальцем на доярку Сирануш.
– Ты дала мне это право. – Он перевёл палец и взгляд на пастуха Мацо. – Ты дал мне этот мандат. – Следующим был Вольдемар. – Ты выбрал меня. Ты. Ты. Ты. – Азатян переходил от одного сидящего к другому и не закончил, пока не перечислил всех.
Народ был в замешательстве, скорее в шоке. Не дав им прийти в себя, Петрос продолжил:
– Спросите сами себя. На моём месте вы сделали бы иначе? Каждый из вас был счастлив, когда я пригласил его на свадьбу своего сына. Каждый из вас с упоением, в первый, а может и, в последний раз в жизни ел чёрную икру и восхвалял меня и мою семью. Да! За пятнадцать лет я обеспечил себя, своих детей и внуков. Да! У меня есть всё, о чём может мечтать советский, да и просто человек. Поэтому я говорю вам: став председателем в четвёртый раз, я наконец-то смогу позаботиться о колхозе!
Секретарь собрания, погладив в кармане 500 рублей, объявил голосование. Голосовать не спешили. Люди были заняты перевариванием услышанного. Каждый пытался сам себе ответить на поставленный председателем вопрос. Прадед Гургена любил говорить, что людьми и деньгами должен управлять богатый, ведь он знает им цену, поэтому молодой инженер, не задумываясь, поднял руку. Остальные рефлекторно, исходя из очень древнего стадного чувства, тоже подняли руки.
– Единогласно! – возвестил секретарь и, быстро собрав бумаги, вышел из зала.
За последующие пять лет Азатян Петрос Карленович открыл кооператив, уволил пастуха Мацо и доярку Сирануш, приватизировал большую часть колхозных полей и пасущийся на них скот, оформил всё это на своего единственного сына Карле́на и на втором году независимости страны и семьдесят втором году жизни, поперхнувшись оливковой косточкой, скончался. Соблюдя все партийные и церковные обряды и ритуалы, достойно похоронив отца, Карлен Петросович Азатян унаследовал «империю» и должность председателя – теперь он назывался главой администрации села.
Сначала ты работаешь на имя, потом имя работает на тебя! А если ты никогда не работал, то и имени у тебя нет. Имени нового главы в Деревне никто не произносил. С малых лет его знали как Петро́вича. В школе, вызывая к доске, говорили: «К доске пойдёт Петрович». Друзья, играя в футбол, а он всегда играл, потому что единственный во всей Деревне мяч был его, кричали: «Петрович, пасуй!» Деревенские девушки, сплетничая между собой, отзывались о нём: «А Петрович ничего, вроде нормальный». И только дома его называли по имени. Мать – Карленчиком, отец – Карленом. Бывало, он не отзывался, настолько непривычным ему самому было его имя. Первая брачная ночь чуть не стала последней – в самый ответственный момент его молодая жена Араксия произнесла: «Мой любимый Карленушка». Только после троекратного «Петрович! Петрович! Петрович!» всё пошло как по маслу. Хотя, возможно, именно поэтому у Петровича не было детей.
Когда-то классический представитель «золотой молодёжи», тратящий отцовские (колхозные) деньги на гулянки и райцентровских шлюх, к десятой годовщине смерти отца, осознав, что некому будет оставлять всё нажитое, остепенился и преобразился. За пять лет они с супругой объездили весь мир, побывав у всех известных врачей. Потратив целое состояние и испробовав все достижения науки, но так и не добившись результата, они вернулись в родную Деревню.
Петрович стал меценатом. Сначала он отреставрировал церковь. Через год совместных безрезультатных усилий супружескую пару осенило: «Чтобы Господь даровал нам ребёнка, надо позаботиться о детях!» Утром 1 января, несмотря на праздник, начался капитальный ремонт школы. Директор Валод сразу же заказал художнику Вольдемару портрет Петровича в полный рост, масштабом два к одному. Через полгода, на следующий день после торжественного открытия отремонтированной и полностью укомплектованной школы, Петрович и Араксия заперлись у себя дома и не покидали его целую неделю. К концу месяца стало ясно – зря.
Петрович построил новый, просторный коровник на триста «персон», обеспечив работой десять семей. По настоянию жены устроил на работу приехавшего из России безработного ветеринара Федю с женой Наташей. («Так надо!» – обосновала Араксия свой выбор бездетной семьи.) Построил консервный завод и скупал у селян со всей округи весь урожай фруктов и овощей…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
