Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 45)

Я прижалась к двери, готовая в случае чего выскочить наружу.

– Тебе нужно спасаться. – (От кого же это, интересно, если не от него самого?)

Циглер вышел из-за стола, но остановился в паре метров и скрестил руки на груди, как бы говоря: «Я не опасен». Он сказал, что советские войска уже близко, они будут грабить, сжигать дома, нам всем придется бежать. Фюрер до последнего был против, не желая покидать Восточный фронт, говорил, что его присутствие будет для солдат путеводной звездой, но самолетов в небе над Вольфсшанце становилось все больше, и оставаться здесь мог только полный безумец. Так что через несколько дней Гитлер вместе со всеми секретаршами, поварами и ближайшими соратниками отправится в Берлин. Остальной персонал тоже эвакуируют, но не раньше, чем будут взорваны бункеры и бараки.

– И что ты мне предлагаешь? Попросить Гитлера меня подвезти?

– Роза, пожалуйста, перестань. Не понимаешь, что мы разгромлены?

Вот и все. Я потеряла отца, мать, брата, мужа, Марию, Эльфриду, а по большому счету и несчастного математика Вортманна, разве что сама еще цела. Но конец уже не за горами.

– Гитлер отбывает двадцатого вместе с верхушкой вермахта. Гражданским служащим перед отъездом еще придется заниматься организационными вопросами, документами, снабжением, так что в поезд они сядут только через несколько дней. Ты поедешь с ними.

– И зачем им брать меня с собой?

– Я придумаю, как тебя спрятать.

– А кто тебе сказал, что я буду прятаться? И потом, что со мной сделают, если найдут?

– Это единственный способ. Когда люди поймут, что деваться некуда, начнется паника. Сейчас у тебя есть шанс уехать. И подходящий поезд.

– Не собираюсь я садиться ни в какой поезд! Куда это ты меня отправляешь?

– В Берлин, я же сказал.

– С чего бы мне тебе доверять? И почему я бегу одна, бросив остальных? Просто потому, что переспала с тобой?

– Потому что ты – это ты.

– Это несправедливо.

– В жизни вообще маловато справедливости. Но тут, по крайней мере, не мне решать.

Да, справедливости немного даже в любви. Кто-то, например, любил Гитлера, причем любил без памяти, – мать, сестра, Гели[20], Ева Браун, которой он однажды сказал: «Это ты, Ева, научила меня целоваться».

Я задержала дыхание, чувствуя, как пересохли губы.

Циглер подошел ближе, взял меня за руку, но я отшатнулась.

– А мои свекры?

– Пойми, я не могу прятать всех подряд.

– Без них я не поеду.

– Не упрямься, послушай меня хотя бы раз.

– Однажды я тебя послушалась, и все кончилось плохо.

– Я просто хочу помочь.

– А я устала выживать, Альберт. Рано или поздно мне придется начать жить.

– Тогда уезжай.

Я вздохнула:

– Ты тоже едешь?

– Да.

В Баварии его ждет семья. Меня в Берлине не ждет никто. Я буду совсем одна, без крыши над головой, под бомбежками. Бессмысленное, бесцельное существование – и столько усилий, чтобы его продлить? Словно выжить – мой долг, понять бы только перед кем.

«Это инстинкт, биология, от нее не убежишь, – возразил бы Грегор с присущей ему рациональностью. – Не думай, что ты так уж сильно отличаешься от других животных».

Не знаю, правда, предпочли бы другие животные смерти жалкую, ничтожную жизнь, смогли бы прозябать в нищете, в одиночестве, лишь бы не броситься в озеро Мой с камнем на шее, сочли бы войну проявлением естественного инстинкта своего вида. Нет, пожалуй, человечество – это все-таки особый вид. Единственный, способный обуздывать свои инстинкты.

Йозеф и Герта не стали спрашивать, благодаря кому я тайком от всех уезжаю в Берлин на поезде, полном нацистов. А может, они уже давно это знали. Отчасти мне даже хотелось, чтобы они воспротивились моему отъезду: мол, останешься здесь, пришла пора за все ответить. Но Герта только погладила меня по щеке и прошептала:

– Будь осторожна, дочка.

– Вы ведь тоже едете! – Я убедила Циглера, что он найдет способ спрятать и этих двоих.

– Мы слишком стары, – проворчала Герта.

– Если вы не поедете, я тоже останусь, я вас не брошу! Я не оставлю вас здесь одних! – воскликнула я, вдруг вспомнив Франца: когда я просыпалась после очередного вихря, он брал меня за руку, и это тепло успокаивало. Иногда я даже забиралась к нему в постель и обнимала его сзади. Дом Герты и Йозефа казался мне таким же теплым, каким был мой брат.

– Уезжай, пока еще можешь, – заявил Йозеф таким властным тоном, какого я еще ни разу не слышала. – Ты должна спастись.

Он говорил совсем как его сын.

– Когда Грегор вернется, ты будешь ему нужна, – добавила Герта.

– Он никогда не вернется! – вырвалось у меня.

Герта изменилась в лице и, оставив меня за столом, ушла греметь посудой. Йозеф, стиснув зубы, выскочил во двор, невзирая на мороз.

Я не бросилась ему вслед, не встала, чтобы помочь Герте: мы уже отдалились друг от друга, уже были одиноки, каждый по-своему.

Когда Йозеф снова возник в дверях, я попросила прощения, но Герта так и не подняла глаз.

– Простите, – повторила я. – Я прожила с вами целый год, вы – единственная семья, которая у меня осталась. И я боюсь вас потерять. Боюсь, что не смогу жить без вас.

Йозеф подбросил полено в камин и сел рядом.

Мы снова были вместе, мы снова грелись у огня, как в тот день, когда обдумывали рождественский ужин для Грегора.

– Пообещай, что вернешься сюда вместе с нашим сыном, – сказала наконец Герта. – Просто пообещай.

Мне оставалось только кивнуть.

Мурлыка забрался ко мне на колени, выгнул спину, потянулся и принялся протяжно мяукать, будто прощаясь.

Утром третьего дня автобус так и не появился: Гитлер уехал. Мои подруги не знали, что больше он не вернется. Я не могла заставить себя попрощаться ни с Лени, ни с остальными: к счастью, в Гросс-Парче ударили морозы, и я вообще редко выходила из дома.

Ночью, примерно через неделю, меня разбудил тихий стук по стеклу. Я зажгла керосиновую лампу, подошла к окну и увидела Циглера: он стоял так близко, что отражения наших лиц в оконном стекле почти совпали. Накинув пальто, я вышла на улицу, и он объяснил, когда и где мне нужно встретиться на следующий день с неким доктором Швайгхофером: тот уже знал обо мне и вообще был надежным человеком. Удостоверившись, что я все запомнила, Циглер торопливо пожелал мне спокойной ночи и, пожав плечами, как когда-то, пошел прочь.

– Значит, увидимся завтра на станции, – сказала я ему вслед.

Он кивнул.

Утром, прощаясь, Герта крепко обняла меня, а Йозеф, потупившись, подошел к ней сзади и, вытянув руки, заключил в объятия нас обеих. Потом свекры еще долго смотрели, как мои следы в последний раз скрываются за поворотом на Гросс-Парч.

Это было в самом конце ноября. Я уезжала в Берлин с личным поездом Геббельса – правда, самого Геббельса в нем не было. Альберт Циглер тоже не пришел.

При словах «поезд Геббельса» мне представлялось что-то вроде «Америки», точнее, теперь уже «Бранденбурга», о котором рассказывал Крумель. Интересно, он тоже уезжал сегодня? Может, мы даже окажемся на соседних полках? Нет, наверняка, отправился вместе с Гитлером: кто же еще приготовит ему манную кашу? У фюрера несварение желудка, он вечно нервничает в дороге, особенно сейчас, когда война почти проиграна, но манная каша – средство от всех болезней: видите, верный Крошка заботится о вас.

С доктором Швайгхофером, как и обещал Циглер, мы встретились в Гросс-Парче, в неприметном баре, ровно в восемнадцать часов. Кроме нас, посетителей не было. Хозяин долго сметал в ладонь просыпавшийся на стойку сахар и, лишь покончив с этим, подал мне чашку чая, к которой я, правда, не прикоснулась. Циглер говорил, что я узнаю доктора по усам, таким же, как у Гитлера. Однажды в сарае он проболтался, что фюреру нередко советовали их сбрить, но тот отвечал, что не может – нос, мол, слишком широкий. Нос Швайгхофера был тонким, изящным, а усы – светлыми, даже чуть желтоватыми: наверное, от сигарет. Войдя, он обвел взглядом пустые столы, увидел меня и, подойдя ближе, назвал по имени. Я в ответ назвала его и протянула руку, которую он торопливо стиснул, кивнув: «Пойдемте».

В машине Швайгхофер рассказал, что часовому у входа велели пропустить меня на станцию, даже не спросив документов.

– Оказавшись внутри, идите за мной, быстро, но без лишней спешки, по сторонам не смотрите.

– А если меня кто-нибудь остановит?

– Уже стемнело, а на станции и без того суматоха. Если повезет, нас даже не заметят. Но если что, скажу, что вы – одна из моих медсестер.

Так вот почему Альберт не пришел попрощаться! Я ошибалась, в очередной раз приписав ему подлые намерения: он просто струсил! Должность давала ему огромные полномочия, но, приказав посадить свою любовницу в поезд Геббельса, чтобы она уехала в Берлин вместе со служащими Вольфсшанце, хотя не жила и не работала там, он побоялся лично проводить ее! Поговорив с врачом, я поняла, что Циглер доверил меня ему, включив в состав медперсонала. Что ж, это могло сработать.