Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 47)

Я плохо помню то путешествие: поезд, конечно, иногда останавливался, но мы так и не нашли ни единой щели, куда можно было бы выглянуть и понять, в городе мы, в лесу или в поле, и поэтому не знали, где находимся, день сейчас или ночь – сплошное белое безмолвие. Может, кругом действительно белым-бело от снега, но ты все равно не увидишь. Мы прижимались друг к другу, чтобы согреться, зевали от скуки, беспокойно вздрагивали, Слушая легкое посапывание спящего ребенка, я думала о Паулине: где она сейчас, сильно ли выросла, встречу ли я ее в Берлине? Мы дрожали под одеялами, страдая от жажды, а воды становилось все меньше, и мы едва касались губами горлышка бутылки, слегка смачивая их, – нам хватало и этого; считали, сколько спичек осталось, – Рудольф теперь зажигал их, лишь когда Криста переодевала ребенка, обкаканные подгузники мы складывали в углу, привыкнув к зловонию; много болтали. Порой Рудольф и я играли с Томасом, слушали, как он смеется от щекотки, укачивали его вместо Кристы, измотанной частым плачем, укладывали головкой к себе на шею или массировали ему живот. Помню бутерброды, которые мы жевали в темноте, стараясь растянуть на подольше; журчание мочи в жестяной кастрюле Кристы – струя как жемчужное ожерелье, пропускаемое между пальцев; едкий запах, напоминавший о подвале на Буденгассе; достоинство, с которым каждый старался сдерживать другие телесные позывы до самого места назначения. «Дерьмо – доказательство того, что Бога не существует», – говорил Грегор; но, сочувствуя низменным, непобедимым и при этом невинным потребностям моих попутчиков, я понимала, что только эти потребности и достойны любви.

Когда поезд остановился на тринадцатой по счету станции, мы еще не знали, что это конечная, что мы наконец-то в Берлине.

Часть третья

Шумный, переполненный вокзал, люди идут так быстро, что я пугаюсь: вдруг затопчут? Те, что позади, обгоняют меня, идущие навстречу сворачивают в последний момент, отталкивая меня одним движением бедра, – и вот я стою зажмурившись, словно кошка на шоссе, ослепленная светом фар. Тяжесть чемодана заставляет склоняться чуть вправо, но в то же время придает мне некоторую уверенность, и потом, надо же за что-то держаться.

Я ищу уборную, так как решила не делать этого в поезде и теперь едва сдерживаюсь. Очередь не слишком длинная, я прохожу быстро. Гляжу на себя в зеркало: зрачки тонут в темных воронках глаз – кажется, будто они долго искали и наконец нашли самые глубокие впадины на лице. Щелкаю заколкой на виске, приглаживаю волосы, чуть подкрашиваю губы – яркое пятнышко на бледном лице. «Лишь бы покрасоваться», – говорила Герта. Но сегодня особенный день, оно того стоит.

В толпе я всегда терялась, да и поездом давно не ездила, так что путешествие меня немного пугало. Но иначе никак: возможно, это был мой последний шанс.

Хочется пить, но и здесь очередь, я пристраиваюсь в конец. Женщина передо мной вдруг говорит:

– Пожалуйста, проходите, я вас пропущу.

Ей нет и тридцати, вся в веснушках: на лице, на груди, на руках… Мужчина впереди оборачивается:

– Давайте, мамаша, передо мной будете.

– Пропустим дамочку? – слышится чей-то громкий голос.

– Это вовсе не обязательно, – слабо возражаю я, вцепившись в чемодан, но женщина с веснушками уже ведет меня вперед, чуть подталкивая в спину. Морщинистое лицо да исхудавшие руки – вот и все, что они видят.

Выпив воды и еще раз поблагодарив людей в очереди, я направляюсь к выходу. Солнце бьет в оконные стекла с такой яростью, будто хочет стереть с лица земли город, начинающийся сразу за вокзалом. Выходя наружу, я прикрываю глаза рукой и пару раз моргаю – только тогда площадь перестает расплываться. Интересно, где здесь стоянка такси? Часы по краям фасада, с обеих сторон от аркады верхнего этажа, показывают без двадцати два.

Симпатичное местечко, этот вокзал в Ганновере.

Сообщив адрес таксисту, я опускаю стекло, откидываюсь на спинку сиденья и начинаю разглядывать проносящийся мимо город. По радио объявляют, что сегодня в Шенгене подписана конвенция об открытии границ между ФРГ, Францией, Бельгией, Люксембургом и Нидерландами.

– Где этот Шенген?

– Кажется, где-то в Люксембурге, – отвечает таксист, но больше ничего не добавляет: похоже, он не настроен разговаривать.

Смотрюсь в зеркало заднего вида: губы потрескались, четкая линия помады кое-где прерывается. Пытаюсь поправить ногтем – на встрече с ним я хочу выглядеть молодцом. По радио обсуждают футбольный чемпионат мира в Италии: вечером в Милане Германия сыграет против Колумбии. Почему бы нам не поговорить об этом, то есть о футболе? Правда, ему футбол никогда не нравился, а я и вовсе в нем ничего не понимаю, но чемпионат мира – другое дело, его все смотрят. Надо же с чего-то начать разговор.

Такси тормозит, водитель выходит, достает из багажника чемодан, протягивает мне. Останавливаюсь у стеклянной двери, вижу отражение своего лица; ярко-красное пятно только подчеркивает его бледность, контур помады не совпадает с линией губ. Достаю из кармана носовой платок и решительно стираю ее: уж лучше буду совсем бесцветной.

Двери лифта открываются, и я узнаю профиль Агнес, которая ждет свой традиционный кофе у автомата: лет на десять моложе меня и очень неплохо сохранилась, несмотря на живот, туго обтянутый синими брюками – того и гляди треснут по швам. Впрочем, кожа у Агнес все еще свежая, да и лицо не подает признаков старения. Схватив свой стаканчик, она дует на него, пару раз взбалтывает кофе пластиковой палочкой, чтобы размешать сахар, и наконец видит меня.

– Роза! Вот и ты!

Я замираю с чемоданом в руке: все та же кошка, все тот же свет фар.

– Привет, Агнес.

– До чего же я рада, что ты приехала! Как добралась? – Она обнимает меня, стараясь не обжечь дымящимся кофе. – Сколько лет мы не виделись?

– Даже и не знаю, – отвечаю я, вырываясь из ее объятий. – Слишком много.

– Отдашь мне?.. – протягивает она свободную руку.

– Нет, спасибо, сама донесу, он не тяжелый.

Но Агнес по-прежнему преграждает мне путь.

– Как твои дела? – спрашиваю наконец я.

– Ну а как бывает в таких случаях? – Она на секунду опускает глаза. – А ты?

Стаканчик дрожит в ее руке, она не пьет, потом вдруг понимает, что я это вижу, протягивает мне:

– Хочешь? – Сразу раскаявшись в сказанном, она оборачивается к автомату. – Я имею в виду, вдруг ты чего-то хочешь? Пить, есть?

Я качаю головой:

– Нет, спасибо, ничего. Как Марго и Вибке?

– Одна забирает ребенка из школы, будет чуть позже. Другая работает и сегодня прийти не сможет.

Агнес до сих пор не сделала ни глотка: впрочем, мне здесь тоже не хочется ни пить, ни есть.

– А он как? – спрашиваю я, помолчав.

Она пожимает плечами, улыбается, делает глоток. Агнес допивает, бросает стаканчик в ведро и рассеянно вытирает руки о штаны:

– Идешь?

Я шагаю за ней следом.

Он лежит под капельницей, из носа торчат две тонкие трубки. Голова обрита (или он облысел?), глаза закрыты – отдыхает. Проникающее через окно июньское солнце скрывает черты лица, но я все равно узнаю его.

Агнес просит поставить чемодан в угол, потом склоняется над кроватью. Пояс брюк впивается в живот, почти разрезая его пополам, но руки нежны, как и раньше, – те руки, что много лет ласкали его под одеялом.

– Спишь, любимый?

Она уже не раз при мне называла его «любимым»: впервые это случилось так много лет назад, что я успела привыкнуть. Она называет его «любимым», и он просыпается. До чего же они голубые, его глаза, – разве что немного выцвели.

– К тебе посетитель, – мягко говорит Агнес и отходит, чтобы он мог видеть меня, не отрывая голову от подушки.

Голубые глаза встречаются с моими, он улыбается, и пол уходит у меня из-под ног. Сглатываю слюну, шепчу:

– Привет, Грегор.

Агнес говорит, что воспользуется моим приходом и сделает перерыв на кофе. С учетом только что выпитого стаканчика, это лишь предлог оставить нас наедине – то ли она боится меня смутить, то ли ей самой неловко находиться в одной палате с умирающим мужем и его бывшей женой.

Перед уходом она дает ему воды: подкладывает руку под голову, помогая подняться, и Грегор прижимается губами к краю стакана, как ребенок, еще не умеющий пить. Тонкая струйка стекает из уголка рта на край пижамы. Агнес вытирает ему шею куском бумажного полотенца, оторванного от рулона на тумбочке, поправляет подушку, подтыкает простыни, шепчет что-то на ухо (я не стану выяснять, что именно), целует в лоб, опускает жалюзи, чтобы свет не бил в лицо, прощается и закрывает за собой дверь.

Мне странно видеть, как другая женщина заботится о Грегоре – даже не потому, что этот человек был моим мужем, а потому, что я кормила, мыла, согревала это тело, когда он вернулся домой через год после окончания войны.

Грегор появился на Буденгассе вечером – в кухне у Анны как раз сварилась картошка. Я снова жила с ней и Паулиной. Стояло такое же жаркое лето, как сейчас, и Паулина осталась на улице, чтобы поиграть в прятки в руинах соседнего дома, а мы с Анной, придя с работы, поднялись наверх и стали готовить ужин. Родительская квартира так и стояла необитаемой, и Анна, тоже оставшаяся без мужа, предложила мне поселиться у нее. Мы по-прежнему спали втроем в одной постели.

Я наколола картофелину на вилку, проверяя, готова ли она. Ноги болели, как всегда по вечерам: от дома до работы было добрых полтора часа ходу. К счастью, после ужина Анна каждый раз заваривала соду, и мы, одновременно окунув покрытые волдырями ступни в таз, могли наконец блаженно вздохнуть. А вот Паулина никогда не уставала и до ночи носилась по развалинам вместе с другими детьми, пока мы таскали ведра, катили тачки и складывали кирпичи за семьдесят пфеннигов в час и продуктовую карточку.