Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 33)
Впрочем, разве я вела себя с Циглером иначе?
По утрам мне часто казалось, будто Герта меня в чем-то подозревает, а Йозеф помалкивает, скрывая разочарование. Эсэсовцы в Краузендорфе обыскивали меня все более рьяно, и я понимала, что виновата в этом сама: их провоцировало мое тело, тело шлюхи. В столовой Эльфрида тоже не сводила с меня глаз, совсем как в тот день, когда я надела шахматное платье (боже, как давно я не доставала его из шкафа!), пока не поняла, что я неплохо умею скрывать свои чувства. А может, все никак не могла поверить в мою невиновность.
После обеда я часто заскакивала в сарай, ища следы пребывания Альберта. Ходить туда не было никакого повода, но я надеялась, что Герта не заметит: несмотря на жару, она каждый день пекла свежий хлеб. Йозеф в это время обычно был в замке и ухаживал за садом, где Мария играла с Йоргом и Михаэлем, когда ими не занималась гувернантка.
Я открывала тяжелую старую дверь, и от сухости сразу начинало щипать в носу. Этот запах для меня навсегда будет связан с Циглером, я смогу распознать его среди тысяч других, даже если он окажется очень слабым, едва уловимым. Не знаю, как еще описать любовь.
Но нет ни единого признака того, что Альберт был здесь, что мы здесь были; только инструменты да старая мебель с вековыми наростами пыли. Будто мы и не устраивали никаких свиданий. Казалось, само время останавливалось, благословляя наше бесстыдство.
– Альберт, ты слышал?
Он так крепко спал, что пришлось его даже потрясти. Наконец, пошлепав губами и тихонько сглотнув, он прошептал:
– Нет, а что там?
– Похоже, дверь скрипнула.
– Может, ветер?
– Какой еще ветер, былинка не шелохнется!
Это Йозеф, подумала я, он все знает, уже не первую неделю все знает и больше не хочет притворяться. Еще и Герта подзуживает: «Да как она посмела так меня унизить, и где, в собственном доме. – Нет, не так: – В
Я вскочила, на ходу накидывая ночную рубашку.
– Ты куда? – проворчал Альберт.
– Одевайся! – Я толкнула его в бок босой ногой: не дай бог, свекры, открыв дверь, увидят этот разврат.
Заставив наконец Альберта встать, я судорожно принялась искать место, куда можно спрятаться или хотя бы спрятать его одного. Но куда, куда? Дверь продолжала поскрипывать.
Почему они до сих пор не вошли? Должно быть, бросились сюда в порыве ярости и вдруг остановились у самого сарая, не желая скандала. Может, даже подумывали, не вернуться ли в постель: я ведь была для них самым близким после сына человеком, а значит, меня можно простить или, в крайнем случае, бросать в мою сторону осуждающие взгляды, не устраивая сцен и не требуя расплаты, – в семье обиды сносят молча.
Наконец кто-то поскребся в дверь.
– Теперь слышишь?
– Слышу, – едва выговорил Альберт; мне показалось, что голос у него сорвался от волнения.
Все, тянуть больше нельзя, надо скорее с этим покончить! Я бросилась к двери и распахнула ее настежь.
Увидев меня, Мурлыка отчаянно замяукал. Из его пасти свисала мышь, почти обезглавленная острыми клыками. Я отшатнулась. Ни Герты, ни Йозефа во дворе не было.
– Подарочек принес? – прошептал Альберт, поняв, что мне нужно время прийти в себя.
– Да, похоже, кот понял, что я здесь.
Итак, нас раскрыли: нельзя же вечно делать вид, будто ничего не происходит. Мурлыка узнал наш секрет, потом убил мышь и принес нам под дверь. Не подарок, а предупреждение.
Альберт снова затащил меня в сарай, прикрыл дверь и обнял – сначала нежно, потом сильнее. Он тоже испугался, но не за себя – ему-то чего бояться? – а за меня: не хотел, чтобы я страдала из-за нашей связи, не хотел, чтобы я вообще страдала. Я прижималась к нему, больше всего на свете желая показать, насколько он мне небезразличен, и думала, что наша любовь вовсе не позорна, что она нисколько не хуже, чем у других, у любой другой пары на Земле, в ней нет ничего дурного, оскорбительного. Потом я обняла его покрепче и засопела – тихонько, как берлинская девочка Паулина в постели рядом со мной.
Если закрыть глаза, звуки столовой могут даже показаться приятными: звон вилок о тарелки, журчание наливаемой в стакан воды, шуршание стекла, скользящего по дереву, сосредоточенное причмокивание десятка ртов, стук каблуков по полу, тихий рокот голосов, смешивающийся с щебетом птиц, лаем собак и едва слышным тарахтением трактора, что доносятся через открытое окно. Очевидно, пришло время трапезы. До чего же приятна эта слабость человеческого племени – принимать пищу, чтобы не умереть.
Но, открыв глаза, я видела вокруг вооруженных людей в черных мундирах, охранявших все выходы из нашей клетки, и тогда перезвон тарелок напоминал мерное тиканье готовой вот-вот взорваться бомбы. Я думала о прошлой ночи, об ужасе, охватившем меня при мысли, что нас раскрыли, о дохлой мыши. Хватит лжи, я взваливала на себя ее груз всякий раз, когда встречалась с мужчиной, – странно, что те этого не замечали. Но расслабляться нельзя: рано или поздно правда выплывет наружу.
Тем утром, как только я пошла на автобус, Мурлыка принялся тереться о мои ноги, но я грубо отпихнула его. «Знаю, знаю твой секрет, – слышалось угрожающее мяуканье, – не думай даже, что все обойдется». «Котейка-то тебе чем не угодил?» – проворчала Герта. Я так и обмерла.
Все вышли во двор, я осталась в столовой одна, и пиршественная какофония сменилась мучительным воспоминанием о когтях Мурлыки, скребущегося в дверь сарая.
– Берлиночка, – Эльфрида уселась напротив, подперев подбородок кулачком, – с тобой все в порядке? Пройтись не хочешь?
– Пожалуй, нет. Так, небольшая изжога, должно быть от яда, – попыталась отшутиться я.
– В таких случаях помогает молоко. Только не ворованное.
Мы рассмеялись, и Эльфрида развернула стул, пристроившись так, чтобы видеть двор.
Хайке сидела на качелях, Беата ее раскачивала: ни дать ни взять школьницы на переменке. Должно быть, лет двадцать назад все было точно так же.
– Неразлейвода, – заметила я, поняв, что Эльфрида тоже за ними наблюдает.
– И однако, Беаты не было рядом, когда с Хайке приключилась неприятность. – Она впервые упомянула об аборте, хотя все еще избегала называть вещи своими именами.
– Но Хайке же сама не стала ее просить, – возразила я. – Интересно почему?
– Не хотела рассказывать, что связалась с малолеткой.
Выходит, Эльфрида тоже об этом знала: наверное, Хайке проговорилась по дороге.
– Может, поэтому они до сих пор вместе. Впрочем, – добавила она, – люди оправдывают любовью даже самые отвратительные поступки.
Эта фраза прозвучала для меня как пощечина: я вдруг явственно увидела взволнованного Альберта, притаившегося за дверью сарая, и свисающую из Мурлыкиной пасти дохлую мышь.
– А ты считаешь, это неправильно? – выдавила я наконец.
– Видишь ли, берлиночка, кто угодно может оправдать что угодно, было бы желание. – Она обернулась, чтобы посмотреть на мою реакцию. – Если бы Хайке считала, что права, она бы непременно обсудила все с лучшей подругой. А перед нами ей не так стыдно. И знаешь почему? Потому что мы ей чужие. Или, может, – Эльфрида скосила глаза, словно обдумывая мысль, – Хайке воображает, будто Беата не готова к таким подробностям. Что она просто не захочет об этом знать. Понимаешь, иногда лишнее знание – тяжкое бремя, и Хайке предпочла не взваливать его на Беатины плечи. Тем более ей повезло, есть с кем поделиться.
Конец притворству! Это ведь она обо мне говорила, это меня уговаривала открыться: сбрось груз с души, поделись со мной! Она ведь не Беата, она поймет.
Или поморщится и заявит, что я хуже Хайке?
Но зачем обманывать себя, притворяясь, что ты лучше, чем есть на самом деле? С Эльфридой я, по крайней мере,
Посидев еще немного, но так и не получив ответа, Эльфрида поднялась, подошла к охраннику и попросилась в уборную. Это был сигнал: она явно хотела, чтобы я пошла с ней, как в тот раз. Или надеялась, что я из чувства противоречия откажусь: мол, не исповедуйся мне, не делай меня своей сообщницей?
Юбка скрывала ее ноги до середины лодыжек, ниже напрягались и снова расслаблялись мышцы: носок – пятка, носок – пятка. Меня завораживала эта горделивая поступь. Эльфрида с самого начала действовала на меня гипнотически: ей достаточно было поймать мой взгляд, чтобы держать меня на крючке. Должно быть, именно поэтому через мгновение я уже бежала ей вслед, а поравнявшись с охранником, пробормотала: «Мне тоже нужно».
В уборной Эльфрида сразу юркнула в кабинку и попыталась захлопнуть дверь, но я ее придержала.
– Тебе разве не срочно? – ехидно спросила она.
– Подождет. Нужно поговорить.
– А у меня не подождет!
– Эльфрида…
– Слушай, берлиночка, времени нет. Умеешь хранить секреты?
У меня все внутри сжалось. Эльфрида осторожно сунула руку в карман и достала сигарету с коробком спичек.
– Я подымить сюда хожу, пока никто не видит. Вот и весь секрет.
Она присела на корточки в углу кабинки и сделала затяжку, потом, ухмыльнувшись, выдохнула дым прямо мне в лицо. Я отшатнулась, прижавшись спиной к дверному косяку, но эта редкая для Эльфриды беспечность только усилила мое желание поскорее поговорить с ней. Она ведь не откажет, она поймет, а я наконец успокоюсь.
Снаружи послышался женский голос. Эльфрида резко притянула меня к себе, захлопнула дверь, в последний раз затянулась, затушила сигарету о кафель и приложила палец к губам: «Тсс». Вошедшая женщина устроилась в одной из свободных кабинок.