Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 29)

– Но ты этого не знал! Пока меня бил озноб, я валялась в обмороке, меня рвало, ты всего этого не знал! И ты позволил бы мне умереть! – Я вскинула руку, будто желая оттолкнуть его ладонь, но лишь еще крепче прижала ее к себе.

Циглер навалился на меня, с тихим шлепком впечатал мою голову в пол, как в масло, зажал ладонью рот, смял пальцами нос и веки, дотянувшись до самого лба, словно хотел раздавить меня, превратить мою плоть в кровавую кашицу:

– Ты не умерла!

Потом склонился надо мной, убрал руку, дав мне вдохнуть, и тут же обхватил грудную клетку, вцепившись в нижнее, двенадцатое ребро: еще чуть-чуть – и выломает, устранив извечное отличие женщин от мужчин.

– Я думала, что умираю, – зарычала я. – И ты тоже был в этом уверен, но ничего не сделал!

Задрав ночную рубашку, он впился зубами в ребро, которое так и не решился выдрать. Мне казалось, оно вот-вот треснет под его натиском или Циглер попросту обломает зубы, но ребро подавалось, будто резиновое.

– Ты не умерла, – повторил он куда-то мне в живот, поднял голову и, поцеловав в губы, выдавил: – Ты жива, – но вместо слов из горла вырвалось только хриплое карканье.

Я принялась гладить его, как гладят ребенка, стараясь утешить, убедить, что все в порядке, ничего плохого не случилось. А потом начала раздевать.

Каждую ночь, выходя его любить, я бросалась к сараю с решимостью человека, смирившегося с неизбежным: бравый солдат, марширующий навстречу смерти. В голове звенело от незаданных вопросов, но я заставляла себя молчать; весь следующий день они мучили меня, и все-таки, входя в сарай, я снова оставляла их за дверью, не пуская внутрь.

Эти ночные вылазки, о которых никто не догадывался, стали моей очередной попыткой устроить бунт. Наедине со своей тайной я была совершенно свободна: раз уж жизнь вырвалась из-под контроля, пусть идет, как идет.

Мы были любовниками без всякой причины, без «зачем» и «почему». Почему вообще два взрослых человека становятся любовниками? Циглер вдруг посмотрел на меня по-другому, чем раньше, и этого оказалось достаточно в то время и в том месте.

Может, однажды ночью Йозеф откроет дверь сарая и увидит нас голыми, в обнимку под нацистским мундиром. Как только этого еще не случилось? По утрам я частенько думала, что так будет справедливо, порой даже хотела, чтобы меня под осуждающие крики вздернули на виселицу. «Вот, значит, что это была за кража, – хором скажут подруги, – вот что за недоразумение, теперь все ясно». «Столичная штучка, да еще секретарша, – проворчит Герта, – знала я, что таким нельзя доверять».

Одеваясь в кромешной темноте, я пошатнулась, схватила любовника за руку, чтобы не упасть, и вдруг почувствовала, как просыпается застывшая, законсервировавшаяся было в моем теле жизнь, как она опять с огромной скоростью несет меня туда, где ждут старость, выпадающие волосы и обломанные ногти.

– Где ты научилась так петь? Я с первого вечера все хотел спросить.

Альберт никогда не интересовался моей жизнью. Что на него нашло?

– В Берлине, в школе. Там был хор, мы репетировали два дня в неделю, а в конце года выступили для родителей… Для них это наверняка была пытка.

– Но поешь ты просто чудесно.

Он сказал это так просто, будто мы уже много лет болтали обо всем подряд, хотя на моей памяти такое случилось впервые.

– У меня была хорошая учительница – умела нас увлечь, а поняв, что я люблю петь, стала давать мне сольные партии. Вообще, мне всегда нравилось в школе.

– А мне вот нет. Помню, в первом классе учительница отвела нас на кладбище.

– На кладбище?

– Учила читать. Сама знаешь, на надгробных плитах пишут крупно и четко, причем есть и буквы, и цифры. Удобно же.

– Да уж, весьма практичная дама. – Неужели с ним тоже можно шутить?

– Утром строила нас в колонну по двое, вела на кладбище и заставляла читать надписи, шепотом, из уважения к «несчастным усопшим». А меня иногда трясло от мысли, что рядом лежит мертвец, я не мог и слова сказать.

– Хорошенькое оправдание, – засмеялась я: оказывается, смеяться с ним тоже можно!

– А вечерами, ложась спать, я все вспоминал этих покойников, а то еще представлял отца или мать под землей и до утра не мог уснуть.

Что это с нами? Два человека, по сути чужих, изливают друг другу душу. Неужели физическая близость способна породить симпатию? Мне вдруг захотелось обнять его, прижать к себе, спасти от жестокого мира.

Раньше мне только и нужно было, чтобы он, прижав меня к стене, теребил пальцами соски. Но стоило нам разговориться, как безудержная страсть сменилась нежностью, зыбкой нежностью двух любовников, и вот я уже думала о том, каким Циглер был в детстве. Может, это со мной что-то не так?

– А потом она заставляла нас считать. «Нет на свете, – говорила она, – никакой скуки. Заскучал – возьми себя за руку, – Циглер осторожно сжал мое запястье, – и считай пульс. Один. Два. Три. Удар – секунда, шестьдесят секунд – минута: даже без часов всегда поймете, сколько прошло времени».

– И это казалось ей способом избавиться от скуки?

– Ну, я так и делал вечерами, когда не мог уснуть, думая о покойниках. Наверное, все-таки из уважения к ним не стоило туда идти. Мы вторглись на их территорию, и рано или поздно они отомстят.

– И утащат тебя на тот свет? – проскрипела я голосом страшного людоеда и схватила его за руку. Он не сопротивлялся. – Давай-ка посчитаем пульс, как велела учительница. Так… Похоже, вы пока живы, лейтенант Циглер.

До чего же интересно представлять своих знакомых детьми. Вот мальчишка Циглер – вроде такой же, как сейчас, но совсем другой. Где-то там начиналась его жизнь, включившая со временем и меня. С этим ребенком мы были союзниками, он не мог мне навредить. Вот почему я шутила с Альбертом, вот почему смеялась (прикрыв, конечно, ладонью рот, чтобы не шуметь) по любому поводу, как это всегда делают любовники.

– Мертвые все равно отомстят, – повторил он.

Мне захотелось взять этого испуганного ребенка на руки и укачивать, пока он не заснет. Мы помолчали – долгие шестьдесят ударов его сердца, – потом я приподнялась на локте.

– Мне везло с учителями. В лицейского математика, Адама Вортманна, я вообще была влюблена. Не знаю, жив ли он.

– Моя учительница давно умерла. А вслед за ней и сестра, с которой она жила. Сестра носила чудные шляпки.

– Вортманна арестовали, пришли прямо в класс. Он был евреем.

Альберт замолчал, я тоже не стала продолжать. Посидев немного, он высвободил запястье и поднял брошенный на поленницу китель.

– Уже уходишь?

– Пора. – Циглер поднялся.

Обычно мне нравилось запускать палец между пуговиц и гладить его по груди, но сегодня он слишком спешил: застегнул ремень, надел сапоги, инстинктивно проверил пистолет в кобуре, бросил «до скорого» и нахлобучил фуражку, даже не дождавшись, когда я выйду.

С наступлением лета баронесса стала чаще приглашать меня в замок. Я заходила туда после работы, как раз успевая на автобус. Мы гуляли по саду вдвоем, только она и я, как две девчонки-подростка, для которых дружба означает отсутствие посторонних. В тени древних дубов, среди гвоздик, пионов и васильков (Йозеф устроил отдельные клумбы, а не длинные ряды, потому что природа не терпит строгого порядка, объяснила Мария) мы говорили о музыке, театре и кино. Она даже давала мне почитать кое-какие романы, требуя по возвращении поделиться своим мнением. Книги она готова была обсуждать часами, но часто спрашивала меня и о жизни в Берлине – я думала, что повседневные мелочи быстро наскучат баронессе, но ее любопытство не иссякало, и она по-прежнему интересовалась всем подряд.

Теперь слуги приветствовали меня как привычную гостью, поспешно открывали калитку, раскланивались: «Добро пожаловать, фрау Зауэр», провожали в беседку и докладывали Марии о моем приходе, если та еще не ждала меня там, потягивая лимонад и обмахиваясь веером над очередной книгой. Она говорила, что задыхается: в доме слишком много мебели. Я находила такие высказывания, да и все ее поведение, чрезмерным, нарочитым, но, по крайней мере, природой она восхищалась искренне. «Когда вырасту, – шутила она, – хочу стать садовницей и растить все так, как сама захочу. Пойми меня правильно: Йозеф – молодец, мне с ним очень повезло. Вот только я не раз просила его высадить оливу, а он все говорит, мол, климат не тот. Но я не сдаюсь: после Италии я мечтаю об оливковой роще за домом. Оливы прекрасны, правда, Роза?» Я так не считала, но ее энтузиазм впечатлял даже меня.

Как-то раз, открыв калитку, горничная сообщила, что баронесса сейчас в конюшне вместе с детьми: она только что вернулась с прогулки и просит меня присоединиться.

Я увидела их еще с дороги: все трое стояли рядом с лошадьми, Мария трепала свою кобылу по холке. Росту она была небольшого, но жилет туго облегал стройный торс и подтянутую фигуру, и, даже несмотря на бриджи, слегка округлявшие бедра, не верилось, что она могла родить двух детей.

– Роза! – в один голос закричали Михаэль и Йорг, бросившись мне навстречу.

Я присела и обняла их:

– Какие вы милые в этих жокейках!

– А еще у меня есть хлыст, – гордо заявил Михаэль, демонстрируя обновку.

– У меня тоже, но я им не пользуюсь, – задрал нос его старший брат. – Стоит лошади его увидеть, и она тут же станет как шелковая.