Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 28)

– И откуда же ты знаешь, что я думаю, упрямица? – ухмыльнулась она, вскинув голову, так, будто бросала мне вызов.

Я рассмеялась и, чтобы как-то оправдаться, пробормотала:

– В ту ночь, в казарме… Это было так ужасно.

– Ужасно, да, – кивнула она. – И самое ужасное даже не то, что это может случиться снова, а то, что с этим ничего не поделаешь. Можно сколько угодно прятаться в лесу, но рано или поздно смерть нас найдет. – Ее лицо посуровело, совсем как в один из первых дней, когда у нас брали кровь и она заметила, что я за ней наблюдаю, но сразу же смягчилось: морщинки на лбу разгладились, взгляд потеплел. – Я ведь тоже боюсь, берлиночка, причем гораздо сильнее тебя.

Я подняла глаза от крошечной, уже подсохшей ранки на кончике пальца и, даже не успев осознать, что на меня нашло, выпалила:

– Люблю тебя.

От неожиданности она запнулась. Один из близнецов пискнул, наморщил нос, словно собираясь чихнуть, потом потерся о простыню и перевернулся на спину, раскинув руки в стороны – ни дать ни взять младенец Иисус, заранее готовящийся к распятию.

– Ты права: все это глупости.

– Что именно? Что ты меня любишь?

– Да нет, весь этот цирк с булавками.

– А, ну да, более или менее. – Она крепко сжала мою руку. – Пойдем к остальным.

И только войдя на кухню, ослабила хватку.

Ни в ту, ни в последующие ночи я не подходила к окну: все кончено, что теперь злиться? Он тоже больше не приходил, а если и приходил, в окно не стучал. Хотя, может, и в ту ночь тоже не приходил, а стучало мое сердце.

Мне не хватало его. Не так, как Грегора, пустившего под откос наши судьбы, нарушившего все обещания, – нет, не настолько: просто смутная, неосознанная тоска. Я зарывалась лицом в подушку, в порыве страсти царапая кожу грубой тканью. Дело не в Альберте Циглере, дело только во мне. И в надоевших до чертиков серых буднях. Я закусывала наволочку, чувствуя, как она трещит под напором зубов, и думала, что на месте Циглера мог быть кто угодно. Я занялась с ним любовью лишь потому, что слишком долго этого не делала. Оторвав лоскут, я долго жевала его, а когда удалось выдрать длинную суровую нитку, принялась сосать, размачивать ее, прижимать языком… Потом проглотила, совсем как в детстве: впрочем, на этот раз тоже не умерла. Это не Альберт Циглер, говорила я себе. Это мое тело. Снова одинокое, снова самодостаточное.

Я не знаю, сколько прошло дней, но вот ворвавшийся в столовую верзила велел мне подниматься:

– Опять, значит, воруешь?

О чем это он?

– Я ничего не крала!

Ответственность за бутылки молока в моей сумке взял на себя Крумель, меня ни в чем не обвиняли.

– Давай, пошевеливайся.

Я оглядела Теодору, Гертруду, Сабину, но они были так же ошеломлены, как и я: значит, меня оклеветали не «одержимые».

– И что же я украла? – Меня бросило в пот.

– А то ты не знаешь, – ухмыльнулся верзила.

– Ну, берлиночка! – Эльфрида покачала головой, словно мать, расстроенная поведением неразумной дочери.

– Ничего я не крала, клянусь! – воскликнула я; уж она-то должна была мне поверить: зачем мне новые неприятности?

– Пойдешь со мной. – Верзила, не церемонясь, схватил меня за руку. – Давай, шагай.

Лени обеими руками прикрыла рот и заморгала, а я, подгоняемая охранником, вышла из столовой. В коридоре я повернулась к нему, решив узнать, в чем меня обвиняют:

– Это Крумель сказал? Он на меня злится.

– Злится потому, что ты подворовываешь на кухне, Зауэр. Но теперь пришел час расплаты.

– Куда мы идем?

– Заткнись и шевели ногами!

Я тронула его за плечо:

– Слушай, мы же не первый месяц знакомы, ты прекрасно понимаешь, что я этого не делала…

Но он отдернул руку:

– С чего ты так уверена?

Я тихо вздохнула и молчала, пока мы не подошли к кабинету Циглера. Верзила постучал, дождался ответа и впустил меня, а сам входить не стал: похоже, его не допустили к показательной порке, но он при этом сгорал от любопытства. Я не исключала, что он будет подслушивать.

Ну а Циглер тут же приступил к делу: бросился ко мне и с такой силой схватил за руку, что от боли у меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как хрустят, разламываясь, суставы, как ничем не удерживаемые кости падают на пол. Потом он прижал меня к себе, и я поняла, что все еще цела.

– Что тебе наплел Крумель?

– Если сегодня не выйдешь, я высажу стекло!

– Про молоко рассказал, да? И ты сразу решил обвинить меня в краже?

– Ты вообще меня слушаешь?

– И как мне теперь разбираться с этой историей, которую ты придумал? Что подругам сказать?

– Ты украла и не хочешь в этом признаваться. Правда, в прошлый раз тебе все сошло с рук. Можешь сказать им, что произошло недоразумение, но мы во всем разобрались.

– Да они в жизни не поверят!

Циглер бросил на меня такой тяжелый взгляд, что пришлось на секунду закрыть глаза, и я вдруг поняла, что мундир пахнет его кожей, его обнаженным телом.

– Ты был готов нас всех убить! – (Ответа не последовало.) – И меня бы убил! – (Он молчал, не сводя с меня серьезных, как всегда, глаз.) – Да скажи что-нибудь, бога ради!

– Я уже все сказал: если сегодня не выйдешь, я высажу стекло.

В глазах потемнело, я невольно прижала руку к виску.

– Что с тобой, Роза? – Он впервые назвал меня по имени.

– Значит, теперь ты мне угрожаешь, – кивнула я, и боль исчезла. По телу разлилось сладкое облегчение.

Несколько часов спустя мы лежали рядом: так лежат на траве, глядя в небо, влюбленные парочки, вот только никакого неба над нами не было. Ненасытная страсть Циглера, заставившая его наброситься на меня в кабинете, прошла, стоило ему снова почувствовать власть надо мной. Войдя в сарай, он сразу улегся на пол, не тронув меня, даже не сняв мундира, и с тех пор молчал: по его дыханию было не понять, спал ли он, думал ли о чем-то – не обо мне. Лежа рядом в одной ночной рубашке, я коснулась его плеча, но он даже не вздрогнул, и это меня задело: выходит, он здесь главный, а я никто? Неужели Циглер считает, что стоит появиться у меня под окном, и все будет так, как он пожелает? Я сдалась, переступила через свою гордость, ответила на его призыв, а он безразлично лежит рядом – что может быть унизительнее? Зачем тащить меня в сарай, если не хочешь говорить?

Плечо отодвинулось, будто его сдуло легким ветерком. Резко потянувшись, Циглер сел, и я решила, что сейчас он уйдет, как всегда молча. Да я ни о чем и не спрашивала, с чего бы ему объясняться?

– Это был мед.

Я покачала головой: «Не понимаю».

– Большая партия меда, и вся испорченная. Вот чем вы отравились.

Сладкий пирог, который так понравился Эльфриде!

– Вам продали отравленный мед? – Я тоже села.

– Точнее, пьяный. И не нарочно.

Я коснулась его руки:

– Как это? Объясни!

Циглер повернулся, почти уткнувшись мне в лицо, его голос стал глуше.

– Так иногда бывает: вырастет возле улья вредный цветок, пчелы соберут с него нектар – и все, мед стал негодным.

– Какой еще цветок? Кто его посадил? И что будет с пасечником?

– Не бойся, от пьяного меда не умирают. Ну или такое бывает очень редко.

Я вдруг ощутила тепло: он погладил меня по щеке.