Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 31)
– Я тоже так считаю. Уж во всяком случае не больше, чем Ева Браун, а я ведь к тому же выше ее.
Циглер тоже упоминал о тайной подруге фюрера, но я при баронессе старалась не думать о нем: еще, чего доброго, заметит, как меняется выражение моего лица.
– Но знаете, однажды Гитлер меня здорово насмешил. Достала я из сумочки зеркальце, а он заметил и говорит, мол, в детстве у него было такое же. Все замерли, но тут Клеменс спрашивает: «Мой фюрер, и что же вы делали с женским зеркальцем?» – подумайте, какая наглость! А Гитлер ему: «Пускал учителю солнечных зайчиков в глаза». Ну, все, конечно, посмеялись. – Тут Мария захихикала, надеясь заразить меня своим примером. – Но это не конец истории. Однажды учитель сказал, что сделает ему письменное замечание. И вот на перемене они с друзьями заглядывают в журнал, читают, а как только звенит звонок, возвращаются за парты и начинают распевать: «Гитлер с зеркальцем играл, в глаз мне зайчиков пускал» – как в журнале, слово в слово! Учитель оказался стихоплетом!
Впрочем, он был прав: Гитлер всегда любил поиграть и в каком-то смысле играл до сих пор.
– И, узнав об этом, вы решили, что он спасет Германию?
– Не держите меня за дурочку, Роза. Такого я никому не позволю, – нахмурилась Мария.
– Простите, я не хотела быть грубой, – честно ответила я.
– Но ты и сама понимаешь, что он нам нужен. Если выбирать между Гитлером и Сталиным, любой выберет Гитлера, разве нет?
О Сталине и Советском Союзе я знала только то, что рассказывал Грегор: большевистский рай – это кучка жалких лачуг, населенных нищими. А вот с Гитлером у меня были личные счеты. Он отнял у меня мужа, из-за него я ежедневно рисковала жизнью. Он держал мою судьбу в своих руках, за что я его ненавидела. Гитлер кормил меня, но эта пища могла меня убить. «По сути, привести человека в этот мир – значит обречь его на смерть», – говорил Грегор. Еще не сотворив человека, Господь Бог уже предусмотрел его уничтожение.
– Так что, Роза? Разве нет? – повторила Мария.
Меня так и подмывало рассказать о казарме в Краузендорфе и о том, что сделали эсэсовцы, когда решили, что мы отравлены, но я лишь машинально кивнула. Почему обстоятельства моей службы должны ее разжалобить? Баронесса наверняка знала о них, ведь она ужинала с фюрером и приглашала на приемы Циглера. Интересно, была у нее с лейтенантом такая же тесная дружба, как со Штауффенбергом? Мне вдруг захотелось, чтобы она обсуждала со мной не Гитлера, а Циглера, захотелось увидеть его глазами этой женщины. А обстоятельства моей службы давно перестали быть интересны даже для меня самой.
– К несчастью, большие перемены требуют жертв. Но в новой Германии всех нас ждет лучшая жизнь. Вас тоже.
И она подняла крышку фортепиано, отложив германский вопрос на потом: сейчас на повестке дня стояло другое, ведь Мария готова была в равной степени восторгаться всем подряд. Мы могли обсуждать фюрера или кремовый торт с фруктами, читать Стефана Георге или распевать песенки
Я не могла винить Марию – и кого бы то ни было. Сказать по правде, я была больше очарована тем, как она качает головой в такт музыке и вскидывает брови, приглашая меня подпевать.
Как-то я спросила Альберта, встречался ли он с Адольфом Гитлером лично. «Конечно встречался, почему ты спрашиваешь?» Тогда я попросила описать, каково это – стоять с ним рядом, и Циглер тоже первым делом упомянул о завораживающих глазах.
– И что вы все зациклились на этих глазах? Неужели больше не о чем рассказать?
– Ну ты нахалка! – воскликнул он, шлепнув меня по бедру.
– О, какие нежности! И все-таки, какой он?
– По-моему, нам не стоит обсуждать внешность фюрера.
– Так дай мне посмотреть самой! Возьми меня с собой в Вольфсшанце.
– Как бы не так!
– Я в грузовике спрячусь, под тентом.
– Да брось, неужели ты никогда его не видела? Например, на параде?
– Возьмешь или нет?
– Ты куда собралась, на вечеринку? Там, если ты не в курсе, колючая проволока под током! И минные поля: не представляешь, сколько зайцев на них подорвалось.
– Какой ужас!
– Ну, поняла теперь?
– Но я же с тобой поеду!
– Нет, ты ничего не поняла. Чтобы попасть за последний кордон, где, собственно, и живет Гитлер, нужен пропуск или личное приглашение. К тому же тебя непременно обыщут – незваным гостям там не слишком рады.
– Надо же, какие милые люди…
– Перестань. – Мой тон показался ему неподобающе развязным. – Ставку в чаще леса строят не для того, чтобы пускать туда посторонних.
– Но ты же говорил, что там живут две тысячи человек и еще четыре тысячи приезжают на работу! По сути, это небольшая страна. Кто догадается, что я проникла внутрь?
– Не понимаю, с чего ты втемяшила это себе в голову. Смотреть там не на что, даже солнца нет.
– Как это – нет солнца?
Он устало вздохнул:
– Вот так. Среди деревьев натянуты сетки, сверху – ворох листьев, а сами деревья и кусты растут прямо на крышах бункеров. Если кто посмотрит с самолета, он увидит один только лес и не обнаружит нас.
– Хитро придумано, – снова ухмыльнулась я. Зачем? Может, мне не давала покоя мысль о том, как много усилий люди тратят, чтобы отгородиться от мира, похоронить себя заживо?
– Слушай, твой дурацкий смех начинает действовать мне на нервы.
– Просто хотела узнать, где ты торчишь все время. Там небось и женщины есть? – (Он притворился смущенным.) – Ну же?
– К сожалению, – прорвалась наконец улыбка, – не слишком много.
Я ущипнула его за руку, он в ответ сжал мою грудь, но я не собиралась сдаваться.
– Добудь мне хоть один волосок фюрера, я его в рамку вставлю.
– Это еще зачем? – удивился он, оседлав меня.
Светало, первые лучи солнца уже пробивались сквозь щели. Я легонько пощекотала неровность татуировки на его левом трицепсе: группа крови четвертая, резус-фактор отрицательный, рядом – личный номер. Он вздрогнул, но я продолжала пытку, пока Альберт, спасаясь от невыносимых мучений, не схватил меня за руки:
– Так зачем тебе это?
– Повешу над кроватью… Ну, если не сможешь достать, сойдет и клок шерсти Блонди, – хихикала я, чувствуя, как Альберт покусывает мои торчащие ключицы.
– Неужели ты хочешь заполучить на память волосы человека, который все время делает вот так?
И он несколько раз скривил губы: получилось настолько похоже на знаменитый тик фюрера, что я расхохоталась до слез, зажимая рот руками. Альберт тоже не смог удержаться и рассмеялся – басовито, раскатисто.
– Сперва ты его защищаешь, потом оскорбляешь?
– Но если он и вправду так делает, я что, виноват?
– А по-моему, ты мне голову морочишь. Поверив выдумкам врага, играешь ему на руку!
– Ну-ка повтори! – И он стал крутить мое запястье, пока оно не хрустнуло: это был вызов.
Уже рассвело, пришло время расставаться, но теперь, увидев его лицо, я не могла отвести взгляда. В этих морщинах на лбу, в изгибе подбородка было что-то пугающее, и я все вглядывалась, пытаясь уловить, что именно, но видела только тяжелую, выступающую нижнюю челюсть да надбровные дуги, торчавшие, как ржавый остов рухнувших строительных лесов. Грубость вульгарна именно потому, что предполагает отсутствие гармонии. Но, как и многие другие вульгарные вещи, она может быть весьма возбуждающей.
– Тебе бы в актеры пойти, а не в эсэсовцы.
– Все, хватит, это уже перебор!
Одной рукой он по-прежнему удерживал мои запястья, а другой схватил меня за горло и некоторое время сжимал – не знаю, как долго: боль мгновенно распространилась по всему телу, в висках застучало. Я с трудом приоткрыла глаза, и только тогда он ослабил хватку, погладил мою грудь, а потом принялся щекотать, пытая меня кончиками пальцев, носом, волосами. Я смеялась, но ужас не проходил.
Иногда Альберт рассказывал мне и другие истории о фюрере, обычно с участием множества персонажей: очень уж ему нравилось имитировать разные голоса. Так, например, за ужином Гитлер частенько вспоминал смешные эпизоды из прошлого, с участием кого-нибудь из соратников. Память у него была феноменальная, он помнил все, до малейшей детали. А соратник, о котором шла речь, охотно позволял публичное издевательство над собой: фюрер в каком-то смысле даже оказывал ему честь.
Гитлер обожал свою немецкую овчарку Блонди и по утрам всегда лично выводил ее, чтобы та побегала и справила естественные надобности. Зато Ева Браун терпеть ее не могла: наверное, завидовала тому, что эта сука преспокойно разгуливает по спальне ее любовника, а ее саму в растенбургскую ставку не приглашают. Правда, их отношения не были официально оформлены. Ева говорила, что Блонди – корова, а не собака; Гитлер отвечал, что ненавидит мелких шавок, недостойных выдающегося государственного деятеля, и обзывал Негуса и Штази, ее скочтерьеров, «сапожными щетками».
– Поет она, кстати, лучше тебя, – заявил Альберт.
– Кто, Ева Браун?
– Да нет же, Блонди. Клянусь, едва Гитлер просит ее спеть, как она начинает скулить, все громче и громче. И чем больше он ее хвалит, чем больше подбадривает, тем сильнее она скулит, почти воет. Потом он говорит: «Нет, Блонди, не так, чуть пониже, как Сара Леандер». И ей-богу, она подчиняется!
– Это ты сам видел или тебе рассказывали?
– Заходил пару раз на вечерний чай. Меня не так часто приглашают, да я и сам не любитель: все это затягивается допоздна, раньше пяти спать не ляжешь.