Розелла Посторино – Дегустаторши (страница 22)
А что подумают девушки, расскажи я им? Я не смогла бы описать для Лени, сколько бы она ни обижалась, замок, все эти люстры, полы, камины, шторы; я ничего не вспомнила бы, как бы ни настаивала Улла: «Кого из знаменитостей ты видела, какие туфли надела баронесса, ну ты бы хоть губы подвела, ой, прости, забыла вернуть тебе помаду». Если бы я пошла беседовать с Циглером, Эльфрида сказала бы: «Вечно ты неприятностей ищешь, берлиночка», а Августина добавила бы: «Сперва этот прием для богатеньких, а теперь уже и с врагом лясы точишь?» Вот только Циглер был не врагом, а таким же немцем, как и мы.
Наконец раздался перестук каблуков по кафелю, послышалось доведенное до совершенства нацистское приветствие, и Августина поморщилась:
– Явился, гад.
Я обернулась: Циглер беседовал с кем-то из подчиненных. В нем не было ничего от человека, беседовавшего накануне с бароном фон Мильдернхагеном, а после стоявшего у моего окна.
Возможно, это был его способ самоконтроля. Или он уже привык по ночам подглядывать за пробовальщицами, каждый раз за новой: что за безумные мысли приходят им в голову, что им снится – может, вихрь? «Бедный мой лунатик» – да, Франц, ты был прав.
Потом Циглер повернулся к нам, оглядел стол, словно желая убедиться, что все мы едим. Я тотчас опустила голову, но, почувствовав, что его взгляд буравит мне затылок, глубоко вдохнула и снова вскинула глаза; вот только он на меня уже не смотрел.
Я легла рано: это все весна, Йозеф, я устала, – но не уснула, а так и плыла в полудреме. Стоило закрыть глаза, как голоса, до того прятавшиеся в барабанных перепонках, становились громче. Мама била кулаком по столу: «Ты просто хочешь, чтобы меня уволили!» Отец молча отодвигал полную тарелку и поднимался из-за стола: «Не стану вступать в партию, и не проси даже». Вокруг затихала деревня, а внутри моей головы будто бы на полную громкость включили радио, вот только сигнал был плохим, сплошные помехи, – или это квакали лягушки? Я проснулась, глубоко вдохнула – голоса не утихали. Выглянула в окно, увидела только темноту и долго вглядывалась в нее, пока лунный свет не обрисовал контуры деревьев. А ты чего ждала? И главное, с чего бы?
Вернувшись в постель, я в каком-то оцепенении забралась под одеяло, но тут же снова вскочила и бросилась к окну: Циглера нет, почему же я не чувствую облегчения?
Я снова легла, принялась разглядывать потолок, вычерчивая пальцем на простыне все его сучки и трещинки, но затем обнаружила, что рисую лицо Циглера, его ноздри, ущелья в горном хребте носа, близко посаженные глаза, сразу бросила это, повернулась на бок – и опять встала. Налила немного воды из кувшина, сделала глоток, да так и застыла у стола со стаканом в руке. Облачко закрыло и без того бледный серп луны, а у меня заныло в груди.
Я обернулась и увидела его – еще ближе, чем вчера. Сердце замерло. Я поставила стакан, прикрыла кувшин сложенным полотенцем и, больше не прячась, подошла к окну – даже прибавила свет в лампе. И Циглер увидел меня прямо перед собой, в халатике поверх ситцевой ночной рубашки, с растрепанными волосами. Он кивнул, но не двинулся с места, только смотрел на меня, будто только ради этого и пришел, будто происходящее его полностью устраивало.
– Да, знаю я такого врача, и что теперь? – заявила Эльфрида с таким возмущением, словно мы вытягивали это признание клещами.
Охранники прогуливались по двору взад-вперед, заложив руки за спину, то задевая наш уединенный уголок по касательной, то проходя довольно близко – тогда мы опасливо замолкали.
Я взглянула на сидящую рядом Августину, словно ища подтверждения, что больше ничего не остается. Чуть поодаль Лени болтала с Уллой и Беатой. Я слышала, как Улла убеждала ее сменить прическу: раз поиграв в парикмахера, она вошла во вкус. Потом Беата принялась рассказывать, как два вечера сидела над натальной картой фюрера (она так увлеклась гороскопами, что даже не стала заказывать новую колоду Таро) и обнаружила, что звезды к нему неблагосклонны: совсем скоро все изменится к худшему, может, уже этим летом. Лени, не желавшая в это верить, только качала головой.
Охранник вдруг резко остановился и открыл рот – должно быть, все слышал: сейчас он загонит нас обратно в столовую и заставит признаться. Я схватилась было за скамейку, но тут раздался громовой чих, и эсэсовца бросило вперед. Он помотал головой, достал из кармана носовой платок и высморкался.
– Похоже, больше ничего не остается, – сказала Хайке.
Эльфрида отвела Хайке к гинекологу, не позволив никому сопровождать ее.
– Что за тайны-то, я не понимаю? – ворчала Августина. – Ситуация деликатная, Хайке может понадобиться помощь.
– Тогда давай приглядим за Матиасом и Урсулой, пока она не вернется, – успокаивала ее я.
И мы пошли дожидаться Хайке к ней домой. Лени увязалась за нами. Я пыталась ее удержать, но она начала задавать вопросы, что и почему, – пришлось все рассказать. Мне казалось, это может ее напугать, но она и глазом не моргнула: в конце концов, чужой боли далеко до своей.
Беаты с нами не было – Хайке не разрешила ее привлекать, стыдилась давней подруги. А может, Беата сама все поняла и затаила обиду. Или, наоборот, была рада, что может не лезть в это дело.
Матиас весь вечер ссорился и мирился с сыном Августины Петером.
– Давай ты будешь Францией, а Урсула Англией, – предложил он, когда другие игры надоели, – и я объявлю вам войну.
– А где эта Англия? – спросила сестренка.
– Нет уж, – заявил Петер, – я сам хочу быть Германией.
Они с Матиасом были почти ровесниками, лет по семь-восемь: кожа да кости, одни лопатки торчат. Будь у меня сын, мне бы тоже нравились взмокшие от пота, торчащие лопатки – совсем как у моего брата, когда он мальчишкой носился среди красных сосен Грюневальда и с разбегу нырял в Шлахтензее.
А особенно мне бы нравились его, моего сына, голубые глаза, прищуренные от солнца.
– И почему же это Германией? – ехидно поинтересовалась Августина.
– Хочу быть сильным, как наш фюрер, – гордо вскинул голову Петер.
Она только языком прищелкнула:
– Эх, ничего-то ты о силе не знаешь. Вон отец твой, сильнее не найдешь, да только где он теперь?
– Августина… – Я тронула ее за рукав, слова не шли; широкие, почти квадратные плечи и эти тонкие лодыжки – мне впервые пришло в голову, что они могут сломаться.
Мальчишка покраснел, понурил голову – что такого натворил отец, раз она так внезапно расплакалась? – и бросился в соседнюю комнату, я за ним, сзади шлепала босыми ногами Урсула. Петер лежал ничком на кровати. Мы молчали.
– Если хочешь, могу немного побыть Англией, – предложила наконец Урсула. – Только я не очень хочу.
Петер не ответил.
– А чего хочешь? – спросила я, погладив ее по щеке.
Ей было четыре, как сейчас Паулине. Я вдруг поняла, что скучаю по моей берлинской соседке, по ее ровному дыханию – а ведь так давно не вспоминала о ней. Как вообще можно забыть о близких людях, о детях?
– К маме хочу. Где она?
– Скоро вернется. Слушай, а давай вместе что-нибудь сделаем? Что-нибудь хорошее, доброе?
– Что?
– Ну, песенку споем?
Урсула согласилась, хотя и без особой радости.
– Только нужно Матиаса позвать. – Она убежала, а я села на кровать.
– Ты что, обиделся, Петер? – (Нет ответа.) – Сердишься?
Уткнувшаяся в подушку голова заходила из стороны в сторону, потом повернулась, и Петер взглянул на меня:
– Нет, не сержусь. Что она плачет-то?
– Знаешь, мой отец тоже умер. Уж кто-кто, а ты должен понять.
Он сел, подогнув под себя ноги:
– А муж?
Последний луч закатного солнца осветил лицо мальчика, придав ему нездоровый, желтушный оттенок.
–
Пришли Урсула с Матиасом и Августиной, сели вместе с нами на кровать, и я снова спела им немудреную детскую песенку, которой научил меня отец. Потом малышка попросила меня спеть еще раз, и я пела и пела, пока она не выучила ее наизусть.
Когда на улице послышались шаги, уже стемнело. Дети еще не спали и сразу бросились к двери. Хайке шла ровно, легко, но Эльфрида все равно поддерживала ее под руку. Урсула и Матиас бросились к матери, обняли ее за ноги.
– Тише, тише! – заволновалась я.
– Мамочка, ты очень устала? – послушно зашептала Урсула.
– А вы почему не в постели? – нахмурилась Хайке. – Уже поздно.
– Может, тебе чаю налить?
– Нет времени, Роза, скоро комендантский час, ты забыла?
– Так ложитесь все здесь, места хватит.
– Нет, я, пожалуй, пойду. – Эльфрида казалась раздраженной, словно ее заставили помогать Хайке против воли: не лезь не в свое дело – так ведь она мне говорила?
Сама Хайке так и не упомянула, где живет врач и как его зовут, сказала только, что он дал ей выпить какую-то микстуру из незнакомых ингредиентов и выставил за дверь, предупредив, что скоро начнутся схватки. Поэтому на обратном пути им пришлось задержаться в лесу, где взмокшая от натуги, стонущая Хайке разрешилась комком плоти, и, пока она переводила дух, Эльфрида закопала его под березой. «Я даже не запомнила под какой, – печально сказала она, – теперь не смогу его навещать».
Мы ошибались. Нет ничего божественного в том, чтобы создать новую жизнь или отнять ее, за это всегда в ответе человек. Грегор не хотел давать начало ничьей судьбе, он просто увяз в проблеме смысла, словно в том, чтобы дать кому-то жизнь, должен быть смысл. Даже сам Господь Бог не задавался этой проблемой.