Розали Анмон – Дело Воронцова: Печать тьмы (страница 3)

– Почему?

– Потому что он хотел, чтобы я это знал. А значит, это не вся правда. Он не тот человек, что будет так яро кидаться информацией. – Я покрутил воск. – Но эта печать… Все факты на его стороне, пазл складывается так, что он не врет. Но зачем ему это? Зачем ему я?

Димон посмотрел на меня долгим взглядом.

– Ты все еще думаешь, что можешь его переиграть?

– Я думаю, что он играет не только с нами.

Дверь скрипнула. В бар вошла она. София Рейн.

На ней – плащ, мокрый от дождя. Волосы прилипли к лицу, но глаза – холодные, острые. Она оглядела зал, нашла нас. Подошла.

– Не ждали? – спросила, не дожидаясь приглашения, села.

– Ждали, – ответил я. – Просто не думали, что так скоро.

Она достала фотоаппарат, положила на стол.

– Вот. Все, что сняла.

– Просто так? – Димон поднял бровь.

– Нет. Не просто так. – Она посмотрела на меня. – Я хочу знать, что вы найдете. И буду рядом.

– Зачем? – спросил я.

– Потому что это история, которая изменит все. И я не хочу пропустить финал.

Я взял фотоаппарат, открыл. На экране – кадры: труп Громова, печать на его руке, мой силуэт над телом. И еще – тень в углу. Человек, который стоял там, когда мы вошли.

– Еще что‐нибудь? – спросил я у Софии.

– Да. – Она достала блокнот. – Громов перед смертью получил посылку. Я видела, как курьер принес ее за час до вашего прихода.

– Что в ней было?

– Не знаю. Но он открыл ее, прочитал записку и сразу позвонил кому‐то. Я записала номер.

Она протянула листок. Я взглянул. Цифры – как код к замку.

– Кто-то знал, что он получит это, – сказал Димон. – И знал, что после он будет уязвим.

– Или хотел, чтобы он стал уязвим, – добавил я.

София улыбнулась.

– Вижу, вы уже поняли: это не убийство. Это спектакль. Афиша для привлечения зрителей.

Мы вышли из бара в дождь.

Ветер рвал плащи, капли били по лицу, как мелкие пули.

– Номер, который дала София, – начал Димон, – он зарегистрирован на фирму "Антикварные сокровища".

– Подставная, – перебил я. – Я проверял ее год назад.

– Тогда кто за ней стоит?

Я достал печать, повертел в пальцах.

– Тот, кто знает, что такое Печать на самом деле.

– И кто знает, что ты за ней пойдешь, – закончил Димон.

Мы остановились у перекрестка. Свет светофора – красный как кровь.

– Куда теперь? – спросил Димон.

– К Анне. Она хранила записи деда. Возможно, там есть ключ.

– А если Максим уже там?

Я улыбнулся. Впервые за этот вечер.

– Тогда мы узнаем, кто из нас лучше играет в прятки.

Дождь усилился. Город молчал. Но где‐то в глубине его, за туманом и тьмой, уже звенел первый акт новой игры.

И мы – ее фигуры.

Пока еще – фигуры.

Глава 2. Тени в доме детства

Дом тети Анны стоял на окраине города – там, где асфальт переходил в глину, а фонари гасли один за другим, будто их кто‑то методично душил.

Двухэтажный особняк в стиле позднего модерна: узкие окна, резные карнизы, крыльцо с коваными перилами, покрытыми паутиной ржавчины. Когда‑то здесь было шумно – смех, разговоры, запах выпечки. Теперь тишина лежала на всем, как толстый слой пыли.

Я поднялся по ступеням. Дверь открылась без скрипа – тетя всегда следила, чтобы механизмы работали безупречно.

– Александр, – ее голос звучал, как старый рояль: мягко, но с едва уловимой тремоляцией. – Я ждала тебя.

Она стояла в прихожей, прямая как шпага. Седые волосы убраны в тугой узел, на плечах – вязаная шаль, которую я помнил с детства. В руках – серебряный поднос с чаем и двумя чашками. Ни слова о погоде, ни вопроса "как дела". Она знала: если я пришел – значит, дело серьезное.

Анна Воронцова.

Младшая сестра моего отца. Последняя из рода, кто еще помнил, как мы жили до того, как все рассыпалось в прах.

Ее глаза – светло‑серые, как зимнее небо – скользнули по моему лицу.

– Ты похудел. И опять не брился. Весь в мыслях?

– Да. Не до этого, – я прошел в гостиную.

Комната пахла книгами, воском и чем‑то неуловимо домашним – запахом, которого у меня больше не было. Диван, обитый выцветшим бархатом, камин с мраморной полкой, на которой стояли фотографии в серебряных рамках.

На одной – мой отец, молодой, с улыбкой, которую я почти забыл. На другой – дед, в мундире, с орденом на груди. На третьей – я сам, семилетний, с ободранными коленками и книгой в руках.

– Ты все еще хранишь это, – сказал я, указывая на снимки.

– А ты все еще не можешь смотреть на них без боли, – ответила она. – Но это не значит, что их нужно прятать.

Я поднялся на второй этаж.

Моя детская комната.

Дверь – с царапинами от ножа (в восемь лет я пытался вырезать на ней дракона). Стены – с остатками плакатов: Конан Дойл, Агата Кристи, "Мальтийский сокол". На подоконнике – пыльная коробка с игрушечным детективом и лупой.

Присел на кровать. Матрас просел с тем же жалобным звуком, что и двадцать лет назад.

Здесь я впервые прочитал дедова дневника. Здесь понял, что мир – это не то, что показывают в кино. Здесь научился не верить улыбке.

Дед был легендой. Следователь, который ловил маньяков, коррупционеров, предателей. Он говорил: "Правду можно найти только в грязи. Потому что чистая правда – это миф".

Отец пошел по его стопам. А потом – погиб.

А я? Я стал тем, кто ищет грязь. Потому что только в ней можно найти следы.