Роза Грей – Курортный роман (страница 1)
Роза Грей
Курортный роман
Неосторожное слово
Истерика Софии
Нервно сжимая кулаки, я металась по кухне, словно тигрица в клетке. Это небольшое привычное помещение стало ловушкой. Каждый нерв в моём теле вибрировал от услышанного, губы дрожали, и мне с трудом удавалось сдерживать крик.
А супруг спокойно сидел за столом. Словно нехотя, он смотрел телевизор и потягивал кофе. Этот утренний ритуал, такой привычный, выглядел издевательски: мужское спокойствие раздражало, тишина напрягала как никогда.
Каждое его движение — неторопливый глоток, ленивое переключение канала — действовало на нервы, подобно скрежету металла по стеклу. Я смотрела в это невозмутимое лицо и не узнавала того страстного художника, который когда-то видел во мне вдохновение… Теперь передо мной сидел совершенно чужой человек.
— Подожди, Леон! — я присела напротив и присела напротив и сделала глубокий вдох, пытаясь утихомирить истерику. — Давай ещё раз и медленно! Я хочу убедиться, что слух меня не обманывает: ты сдал путёвку и остаёшься дома? Ты не едешь на отдых? Тот самый отдых, который мы планировали столько времени?
— Ты всё правильно поняла, София, — с ледяным спокойствием ответил мужчина, отхлёбывая из чашки ароматный напиток. Его взгляд даже не оторвался от экрана.
— Но почему?! — не унималась я, чувствуя, как внутри закипает обида. — Ты же говорил, что хочешь переключиться на пейзажи. Сам выбрал Россию для вдохновения, а теперь…
— Мне и здесь, в Панаме, хорошо, — собеседник лениво пожал плечами; этот жест показался мне верхом пренебрежения. — Хочу отдохнуть с друзьями. Поэтому ты поедешь одна. Там много русских мальчиков, они же тебе нравятся…
— Что? — в моём голосе зазвенело недоумение, смешанное с холодком. Я в упор уставилась на супруга, пытаясь понять: это шутка или провокация. Мне хотелось увидеть в его глазах хотя бы иронию. Что угодно, только не равнодушие. — С чего ты взял, что мне нравятся русские?
— Ну, — задумчиво начал Леон, почёсывая подбородок, словно делает мне одолжение, — ты же сама как-то говорила, что они симпатичные, вот я и запомнил.
— И что? — внутри стало зарождаться раздражение, оно смешалось с унизительным чувством, что меня не слышат и не воспринимают всерьёз. — Про русских женщин я то же самое говорила. Может, мне и женщины нравятся по твоей логике?
— Нет, конечно, — супруг усмехнулся, и эта усмешка резанула меня ножом. — Женщины тебе не нравятся. У женщин нет очень важной детальки, чтобы понравиться тебе! — с его губ сорвалась ещё одна усмешка, которая показалась гораздо острее предыдущей.
— Перестань говорить ерунду! — гневно выкрикнула я и стукнула ладонью по столу. — Русские действительно симпатичные, разве это не объективная правда?
— Ну вот, — хмыкнул супруг. — А там их полно… Полюбуешься вдоволь, душу отведешь. Отдохнёшь от меня, так сказать.
— А вдруг… — я запнулась, чувствуя, как от обиды начинает дёргаться глаз. Взгляд стал пронзительным, почти остекленевшим. Слова застревали в горле, потому что было страшно задать вопрос, ответ на который мог уничтожить меня окончательно.
— Что «вдруг», Софи? — Леон снова насмешливо посмотрел на меня.
— То есть… ты вот так просто отпускаешь меня одну и совсем не ревнуешь? — мой голос дрогнул, в нём послышались унизительные нотки. Я ненавидела себя за эту слабость, за потребность в его ревности, но ничего не могла с собой поделать.
— Нет, — он пожал плечами с таким видом, словно речь идёт о погоде. — А к кому ревновать? Смысл?
— Ты считаешь, что я не способна понравиться парню? — этот вопрос был задан в лоб, на истерической нотке.
— Способна, конечно, — Леон развёл руками, изображая снисходительность. — Но! Давай посмотрим правде в глаза: на курорт едут, чтобы снимать молоденьких, свежих девочек, а не тридцатилетних домохозяек с кучей проблем на лице и вечной усталостью в глазах. Глупо ревновать, понимаешь?
Каждое его слово падало на меня тяжёлым грузом. «Куча проблем», «вечная усталость», «тридцатилетняя домохозяйка» — он выписывал мне приговор и зачитывал его без капли сомнения в своей правоте.
— Я так плохо выгляжу? — после некоторой паузы сорвалось с моих губ.
— Нет, — Леон покачал головой, но его взгляд уже скользнул в сторону телевизора, словно разговор закончен. — Ты нормально выглядишь. Для своего возраста. Но молоденьким девчатам уступаешь. Причём сильно. На курорте тебя точно никто не тронет. Там знаешь, какие девочки отдыхают?
— Ясно, — я проглотила ком в горле. От этих слов в груди закипела лютая злоба, кулаки сжались до хруста в костяшках. Мне захотелось подойти и придушить этого самодовольного идиота. — Старушка, значит? — в этот момент голос прозвучал плаксиво.
— Ну, — по-прежнему глядя в телевизор, начал Леон, словно не замечает моего состояния, — не молодая же… Это объективная правда, сама её хотела…
— Как же так, Леон? — я резко вскочила из-за стола, отодвинув стул так, что он с грохотом ударился о стену. — Раньше была самой лучшей, а сейчас?
— Ты и сейчас для меня самая лучшая, — вяло ответил Леон, сделав глоток кофе. — Просто я реалист. Молодые девочки мне тоже не светят. Считай, что мы с тобой в одной лодке. Оба уже не те, что раньше, но роднее друг друга у нас никого нет.
— То есть ты со мной только потому, что тебе не дают молодые девчули? — меня буквально трясло от злобы, голос едва не сорвался на визг. В голове пульсировала лишь одна мысль: «Это конец. Тому, что было между нами, конец». — Знаешь что? — крикнула я. — Пошёл ты в жопу, ублюдок!
Супруг иронично засмеялся и снова уставился в телевизор, где какой-то разукрашенный дурак прыгал в рекламе стирального порошка, обещая идеальную белизну. Обида, ядовитая и липкая, съедала меня изнутри, разъедала душу. Словно на автомате я натянула джинсы и футболку, после чего схватила расчёску и направилась в прихожую.
— О! — послышался насмешливый голос Леона из кухни. Казалось, что ему весело смотреть на мои обиды. — И куда это ты собралась?
— На блядки! — выкрикнула я и нахмурилась, глядя на своё отражение в зеркале прихожей. Моя рука откровенно дрожала, двигая расчёской по спутанным волосам.
— Ну-ну! — донеслась самодовольная ухмылка. — Сходи, развейся. Может, успокоишься. Глядишь, и правда кого-нибудь найдёшь, если очень повезёт.
Я запрыгнула в уличные шлёпки, схватила сумку и, громко хлопнув дверью, вылетела на лестничную клетку. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами стояла пелена злобы.
Лифт медленно полз вниз, а я смотрела на своё отражение в зеркальной стене кабины. Оттуда на меня смотрело чужое, бледное лицо с лихорадочно блестящими глазами. Уровень тревоги повышался с каждым мгновением.
«Что происходит?» — негатив не покидал голову. — Всего пару дней назад мы обсуждали совместный отпуск, а теперь я стою здесь и чувствую себя жвачкой, которую пожевали и выплюнули, потому что она потеряла вкус…».
Наконец, со звонким сигналом двери лифта открылись, выпуская меня в подъезд. Ноги бодро зашагали по бетонному полу. В эти моменты улица и свежий воздух казались мне спасением от удушья, которое сдавило горло.
В ушах всё ещё стоял самодовольный смех. Я лениво, но зло шагала по раскалённому асфальту, вдыхая тяжёлый, спёртый воздух Панамы. В памяти вдруг пронеслось наше знакомство с Леоном. Оно состоялось сверхромантично, почти как в кино. Именно это и зацепило нас изначально…
Тогда, десять лет назад, Панама казалась мне не клеткой, а бескрайним океаном возможностей. Я была молодой студенткой педагогического и, чтобы хоть как-то выживать, активно использовала своё тело… В смысле, участвовала в показах мод и позировании для художников.
Одна из таких подработок и привела меня в душную мастерскую на окраине города, где пахло маслом, скипидаром и гениальной бедностью. Леон тогда был начинающим художником с горящими глазами. Небрежно завязанный хвост, старая футболка, перепачканная охрой и ультрамарином, и уверенность человека, который точно знает, что создаёт вечность.
В тот день он писал не абстрактную композицию, а натюрморт с гранатами. Но когда я вошла, его взгляд оторвался от мольберта и буквально пригвоздил меня к месту.
— Здравствуйте, — голос прозвучал растерянно.
— Здравствуйте, — я смущённо улыбнулась.
— Вы София? — резко спросил Леон.
— Да, — я кивнула. — Мы только что разговаривали по телефону.
— Надеюсь, — задумчиво начал Леон, — Вы помните…
— Да! — перебила я и демонстративно избавилась от платья. — У меня большой опыт.
— Ммм, — Леон оценивающе осмотрел моё тело. — Раздевайтесь полностью. Вагина побрита?
— Разумеется, — я пожала плечами. Честно говоря, внутри всё сжалось от этого слова. Мне даже слово «манда» легче принять, чем «вагина». Оно какое-то официальное и ассоциируется с медициной и женскими болезнями. — У меня всегда там… побрито…
— Отлично, — Леон одобрительно кивнул.
В его словах не было пошлости, лишь взгляд художника. Я лежала перед ним абсолютно голая и чувствовала себя не моделью, а богиней, сошедшей со страниц старых легенд: Леон смотрел на меня так, словно перед ним единственная муза, способная вдохновить на великие свершения.
Иногда он отвлекался от работы и говорил, что мои глаза — это «акварельный закат над морем», а морщинки вокруг губ — «трогательные линии судьбы», которые он хочет рисовать снова и снова.