Рой и Вивиан Шарп – Хроники несостоявшихся подвигов: Бюро Магических Ошибок (страница 9)

— А зачем? — отрезала она, снова принимаясь поправлять прутья вольера. — Чтобы потом жалеть? Или давать глупые советы?

— Чтобы не сойти с ума, — просто сказал Элдор. Он не пытался настаивать, просто сидел, наблюдая за дождём. — Я, знаете ли, много лет пытался говорить со стенами, с книгами, с инструментами. Пока не понял: они не отвечают не потому, что не хотят. Они просто не могут. А люди… люди часто могут. Но боятся. Или не считают нужным.

Молчание повисло между ними, наполненное лишь шумом ливня и тихим хрустом кроличьих зубов. И вдруг, к своему собственному ужасу, Морвен почувствовала, как у неё сдавленно срываются слова, которые она так старательно держала внутри:

— Он… он просто забыл. Как будто я — старый плащ, который повесили в шкаф, потому что появилась новая, блестящая накидка. А я ведь… я ведь здесь. Всегда здесь была.

Голос её дрогнул на последних словах, и она яростно сглотнула комок в горле, ненавидя себя за эту слабость.

Элдор кивнул, будто она сообщила ему, что трава зелёная, а небо — серое.

— Я видел, как он смотрит на ту… воздушную гостью, — тихо сказал маг. — Это взгляд путника, который увидел вдалеке красивый, незнакомый огонёк. Он манит. Он обещает что-то новое. Но долго смотреть на огонёк издалека — холодно. И рано или поздно путник понимает: чтобы согреться, нужен не далёкий свет, а свой костёр. Который пахнет дымом, потраченными дровами и… — он обернулся к окну кухни, откуда доносился смех Томлина и гулкий голос Боррина, — …и тёплым хлебом.

Морвен закрыла глаза. Образ был слишком точен, слишком больно резал по живому.

— А если он так и не вернётся к костру? Если огонёк уведёт его за собой?

— Тогда это был не его костёр, — мягко, но твёрдо сказал Элдор. — И его потеря — не ваша вина. Но, простите за наглость, — он кивнул в сторону особняка, — по-моему, ваш пекарь — существо слишком… основательное, чтобы долго гоняться за миражами. Он может на время увлечься, заблудиться, но домой он всегда возвращается к тому, что имеет вес, вкус и запах. К чему можно прикоснуться.

Он помолчал, а потом добавил, глядя на своих кроликов:

— Я всю жизнь создаю то, что нельзя использовать по назначению. Кроликов вместо заборов, конфеты из пыли, дождь из перьев. Я — ходячая ошибка. И я научился одному: иногда то, что кажется браком, оказывается самым ценным. Мой розовый ушастый «брак» сейчас — ваша ферма. А ваша… обида, ваша боль — это просто обратная сторона того, что вы для кого-то важны. Перестаньте быть важной — и болеть перестанет. Но стоит ли оно того?

Морвен не ответила. Она смотрела на дождь, и внутри что-то медленно, с трудом, начинало перестраиваться. Гнев ещё не ушёл, обида — тоже. Но к ним добавилась странная, хрупкая мысль: может, она не просто «удобный плащ». Может, она и есть тот самый костёр. И костры не бегают за путниками — они ждут. И греют тех, кто всё-таки возвращается.

— Спасибо, Элдор, — тихо сказала она, не глядя на него. — За сено. И за… слова.

— Не за что, — маг поднялся, отряхиваясь. — Если что, я всегда рядом. Я, в отличие от кроликов, хоть и не такой милый, но отвечать умею. Иногда даже что-то дельное.

Он ушёл, оставив Морвен одну под стук дождя. Но одиночество теперь было другим — не таким острым, не таким беспросветным. Оно было просто тишиной перед тем, как принять решение.

В то время как внизу бушевали страсти и стихии, в кабинете Фанса царила другая буря — интеллектуальная. Камень лежал в центре стола на особом круге из серебряной пыли, изолирующем его влияние. Даже так, воздух в комнате казался разреженным, звуки — приглушёнными.

Профессор Элбин, нервно перебирая страницы своего полевого дневника, изливал поток сознания:

— …и судя по стратиграфии слоёв и фрагментам керамики с лунными серпами, это определённо поздне-имперский период, примерно за три века до Великого Раскола! Обелиск был вмурован в центральный алтарь, но не как объект поклонения, а скорее… как замок. Как пробка! И вокруг — ни одного магического артефакта в рабочем состоянии, только инертные обломки. Как будто всё волшебное было… высосано за долгие века!

Фанс, в бархатных перчатках, осторожно водил вокруг камня тонким кристаллическим жезлом. На его кончике вспыхивали и тут же гасли, будто задавленные, разноцветные искры.

— Пробка… — повторил он задумчиво. — В пробке есть смысл. Он запирает. Или поглощает то, что должно быть заперто. Но что? И главное — кто и зачем создал такой… антимагический суппозиторий?

— Суппо… что? — переспросил сэр Октахад, чьи доспехи в этой странной атмосфере почти не скрипели, что, казалось, даже смущало его самого. Он неловко перебирал щупальцами по корешкам фолиантов на полке. — Это как-то связано с супами? В моих странствиях я пробовал орочий суп из ферментированных кореньев, который тоже мог лишить чувств, но это, кажется, не то…

— Не то, — сухо отрезал Фанс, не отрывая взгляда от жезла. — Думайте, сэр рыцарь. Вы бороздили полмира. Никогда не встречали подобной… тишины? Не места, где нет магии, а места, где она умирает?

Сэр Октахад замер, его щупальца задумчиво обвили древний глобус в углу.

— Тишина… — пробормотал он. — Была тишина. Неприятная. В Склепах Зловещего Шёпота, на самой границе орочьих степей. Разрушенный храм, столь же старый, наверное. Ни птиц, ни насекомых. Даже ветер там затихал, будто боялся зашелестеть. Мои доспехи… — он постучал щупальцем по своему нагруднику, — …почти не звенели. Я думал, это от сырости. Но мои спутники-маги жаловались на головную боль и говорили, что их амулеты «спят».

Фанс и Элбин повернулись к нему с одинаковым выражением лица — смесью нетерпения и внезапной надежды.

— Описание храма? Символика? — выдохнул профессор.

— Камни… тёмные. Резьба стёрлась. Но помню огромную… чашу? Или воронку? Высеченную на полу. И всё было покрыто солевой коркой, будто море когда-то лизало эти камни, а потом отступило.

— Чаша… — Фанс отложил жезл и схватил с полки тяжёлый том в коже морского змея. — «Геомантические аномалии побережья Аргоста». Элбин, ваш обелиск найден в холмах в глуби материка. Сэр Октахад видел нечто подобное на границе со степями. Если это части одного целого… системы… то геометрически…

Он начал быстро чертить на пергаменте линии, соединяя точки. Элбин, забыв о нервозности, впился в карту, его мозг работал с скоростью, достойной его Академии.

— Третий пункт! Должен быть третий пункт для устойчивой триангуляции! Если это сеть подавления, она не могла состоять из двух узлов!

Их взгляды метались по полкам. «Храмы Забытого Прилива»… «Культы Древнего Молчания»… «Архитектура Допотопного Аргоста»…

— Вот! — Элбин вытащил тонкую, истёртую книжицу с водорослями на обложке. «Путевые заметки паломника к Берегу Безмолвия». Он лихорадочно листал страницы. «…и у подножия утёса, где кричат лишь чайки, стоит Храм Угасшего Эха. Говорят, внутри нет ни звука, и свечи горят не светом, а тьмою…»

— Берег Безмолвия, — Фанс ткнул пальцем в карту. — Южное побережье. Ровно там, где должен быть третий угол. Храм Угасшего Эха.

Они замерли в тишине, нарушаемой лишь тихим шипением серебряного изоляционного круга. Три точки. Обелиск в центре одного храма. Разрушенный храм на границе степей. И храм на южном побережье.

— Это не три отдельных артефакта, — тихо произнёс Фанс. — Это три части одной машины. Огромной, древней, тихой машины. И эта, — он указал на чёрный камень, — ключ, или топливо, или… сигнал бедствия.

— Но какая цель? — прошептал Элбин. — Что можно сделать с сетью, которая пожирает магию?

Сэр Октахад мрачно поскрипел.

— Можно сделать место, где магия бессильна. Где не сработает ни одно заклинание, ни один оберег. Идеальное место для тюрьмы. Или… для убийства чего-то, что не может умереть иначе.

В кабинете стало очень холодно. Холоднее, чем от одного лишь обелиска.

***

Дождь к вечеру стих, оставив после себя тяжёлые, свинцовые тучи и насыщенный запах влажной земли и древесины. Морвен вошла в дом через заднюю дверь, оставляя за собой грязные следы. Она была мокрая до нитки, волосы слиплись, а на лице застыло выражение усталой решимости.

Она направилась прямо к большой печи на кухне, где ещё тлели угли от дневной стряпни Боррина. Прислонившись спиной к теплому камню, она закрыла глаза, позволяя дрожи медленно покидать тело.

— Морвен? — тихий голос заставил её вздрогнуть.

Томлин стоял в дверном проёме, заламывая руки. В его глазах читалась та самая мучительная неловкость, которая преследовала его весь день.

— Ты… промокла. Я мог бы принести тебе сухое полотенце. Или… горячий чай.

— Спасибо, — ответила она, не открывая глаз. Голос её был ровным, беззвучным, как поверхность глубокого колодца. — Я обойдусь. Печь справится.

— Слушай, насчёт сегодня… — он сделал шаг вперёд, но запнулся, видя, как она почти незаметно напрягается. — Мне кажется, ты… что-то не так. Если я что-то сделал…

— Ты ничего не сделал, Томлин, — она перебила его, наконец открыв глаза. Взгляд её был прямым и пустым. — Ты был самим собой. Добрым, гостеприимным, увлечённым. Всё как всегда. Ничего нового.

Это прозвучало как приговор. И как оправдание одновременно. Томлин почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он готов был к упрёкам, к гневу, даже к слезам. Но не к этой ледяной, вежливой констатации фактов.