Ровена Бергман – Эксперимент (страница 19)

– Синдром Альфреда Уотсона[1], – отчетливо проговорил доктор, не отрывая взгляда от больничных листов.

– Какой синдром? – скептически уточнил Джек, продолжая зло смотреть на врача.

– Синдром Альфреда Уотсона, – повторил бесцветным голосом доктор.

Джек растерянно осмотрелся, уперся ладонями в бока, а затем звонко рассмеялся.

– Точно, шутка! Какой еще синдром? Ни разу о таком не слышал. Эстер, ты знала о подобном заболевании? Я – нет, – сказал Джек, продолжая смеяться.

– Это очень редкое заболевание. Оно врожденное, – тут же перебил Джека доктор, переходя на серьезный тон. – В теле перестает естественным образом вырабатываться ряд необходимых для жизнедеятельности веществ, это порождает сначала нужду в их восполнении, что невозможно по ряду причин, о которых я, естественно, расскажу позже. Потом, когда этих веществ становится недостаточно, появляется деменция, невероятная нагрузка на органы, а затем смерть.

Эстер слушала речь доктора Гледстоуна с открытым ртом. Слово «деменция» произвело на нее особенно сильный эффект. Заторможенность показалась Эстер более унизительным состоянием, чем физическая боль. Если в преодолении боли было что-то героическое и стоическое, то в слюнях, стекающих по подбородку, ей виделось одно оскорбление. Плевок в лицо от жизни напоследок. Вот, мол, близкие запомнят тебя такой.

Джек, не в силах больше сдерживать внутреннее напряжение, принялся нервно расхаживать по кабинету.

– Допустим. Допустим, так, – сказал Джек, не переставая двигаться. – Вы говорите про какие-то вещества. Их что, нельзя искусственным образом вводить в организм?

Доктор Гледстоун впервые за долгое время решился посмотреть Джеку в глаза.

– Понимаете, цельные вещества организм расщепляет на более мелкие ферменты. Это необходимо для их усвоения. Организм Эстер потерял способность превращать крупные вещества в пригодные для употребления. В этом заключается особенность этого заболевания. Я дам вам информацию для изучения. Понимаю, сейчас вы оба пребываете в шоке, но нужно продолжать жить, несмотря ни на что.

Джек остановился и стал громко кричать на врача:

– Ты понимаешь, что ты несешь? Надо продолжать жить?

– Успокойтесь, мистер Эванс. Я понимаю, что вы сейчас чувствуете, – спокойно ответил доктор Гледстоун.

Эстер, до этого момента не издавшая ни звука, собрала остатки сил и выдавила из себя вопрос. Вопрос страшный и нежеланный, но все же необходимый.

– Сколько мне осталось? – утирая слезы тыльной стороной ладони, робко спросила она.

Доктор удивленно посмотрел на Эстер, как будто и вовсе забыл о ее существовании. Опустив голову, он тихим голосом произнес:

– Год. Вам остался примерно год.

Эстер обмякла в кресле и расплакалась.

После непродолжительного тревожного молчания Джек стал подробно расспрашивать доктора о диагнозе, стал вместе с ним искать альтернативные пути решения проблемы, Джек делал все, что сделал бы любой другой человек, находящийся на его месте. Доктор Гледстоун постоянно твердил как заученную скороговорку, что все дорогостоящие процедуры, различные препараты не будут иметь никакого положительного воздействия на больной организм. «Все слишком далеко зашло. Вы можете потратить огромные суммы, пройти десятки обследований, но услышите то же самое», – разочарованно уверял доктор.

Джек, как оробевший ребенок, стоял посередине тесного кабинета и все пытался найти какой-нибудь путь, лазейку, сбой в традиционной системе лечения, чтобы выкроить для Эстер дополнительное время. Но Гледстоун был тверд как утес, с которого упала Эстер.

– И что? Совсем ничего нельзя сделать? – в последний раз отчаянно спросил Джек.

– Увы… – отозвался доктор и виновато отвел взгляд.

Джек схватил Эстер за руку, без слов вывел ее в коридор и громко хлопнул дверью.

– Он не понимает, что говорит! – бормотал себе под нос Джек. – Мы поедем в другую клинику. Пройдем сотни врачей, если понадобится!

Эстер безучастно слушала мужа – его голос доносился до нее как из-под толщи воды.

– Да. Вернемся домой, там и решим, что делать дальше, – продолжал Джек. – Может быть, нам стоит слетать в Израиль, говорят, там лучшая медицина.

Джек полностью погрузился в поиски решения проблемы. Он забыл о том, что держит Эстер за руку, забыл о вчерашнем дне, забыл обо всех заботах, которые его тревожили, а также забыл о Джонни, смирно дожидающемся его возвращения в холле больницы.

Джонни то и дело оборачивался на двери, в которые вошел Джек. Его ладони похолодели, и где-то в животе клокотало нарастающее волнение. Медсестры выходили в главный зал и озвучивали фамилии: «Джонсон, Смит, Коллинс», люди быстро вставали со своих мест и следовали за девушками в зеленом, а Джонни с нетерпением и даже какой-то жадностью провожал медсестер взглядом – какая-то из них наверняка знает, что происходит с Эстер.

Он, Джонни, не виноват. Он не желал Эстер плохого, не хотел причинить ей боль, не нанес ей вреда сознательно. Что она теперь о нем думает? Вероятно, даже видеть его не хочет. А он – Джонни – просто невыносимо жаждет знать, что все обошлось. Что он снова не причинил боли человеку, который возродил в нем желание творить. Всю ночь Джонни рисовал Эстер, утопающую в океане. Он не мог сомкнуть глаз. Отрешенное спокойствие, которое Джонни увидел на лице Эстер, когда она потеряла надежду на спасение, так сильно залегло в его памяти, что стоило ему закрыть глаза – и он снова видел ее. Сильную, но хрупкую. Бесстрашную, но трепещущую. Напуганную. Джонни поражали противоречия, борющиеся в ней. То одна, то другая крайность захлестывали Эстер, как волны океана. Этим она была похожа на него самого. Вторая сущность всегда жила в нем и терпеливо ждала, когда обессилеет первая. Эта беспощадная борьба чувств и разума длилась бесконечно, а Джонни лишь метался из стороны в сторону, стараясь угодить каждому из начал. Иногда он так сильно выматывался и путался в собственных чувствах, что уходил в долгие запои или спасался кокаином. Но Эстер! Она открылась ему в момент опасности. Это было откровение без слов. Ему не привиделось.

Дверь больничного коридора распахнулась. Джек шагал вперед, как будто в бреду, не видя перед собой никого и ничего, а Эстер с красными от слез глазами поспевала за ним следом. Сердце Джонни ухнуло в груди. Он подбежал к Джеку и, дернув его за плечо, беспокойно спросил:

– Что случилось?

Молчание.

Тогда Джонни взволнованно уставился на Эстер. Она помотала головой из стороны в сторону и прижала ладонь ко рту. Из глаз ее снова полились слезы. Ноги Джонни стали ватными.

– Джек! – требовательно крикнул Джонни. – Прошу тебя!

Джек резко остановился, так, что Эстер врезалась в его спину, и, круто развернувшись к Джонни, смерил его полным горечи взглядом. Джек повторил то, во что отказывался верить:

– Она умирает. Ей остался год, – с бессильной злобой выдавил Джек и, видя, как лицо Джонни растягивается в немом изумлении, сразу же добавил: – Нет, это не твоя вина. У нее нашли неизлечимое заболевание.

Джонни остался стоять на месте. Его губы дрогнули в нервной усмешке – мышцы лица одеревенели, и нелепая улыбка еще некоторое время сохранялась на лице. Он всмотрелся сквозь стеклянную дверь больницы в два удаляющихся силуэта, а затем бросился вслед за ними.

Джек продолжал идти по наитию, он не мог остановиться. Если он сделает это, то паника и страх непременно нагонят его и лишат способности думать. А терять способность к сопротивлению сейчас невозможно – им предстоит преодолеть сложный путь – съездить во все известные клиники США и удостовериться в словах доктора Гледстоуна. Найти лечение. В кромешной тьме отыскать луч света, ведущий к спасению.

Джек подумал, как мало он сделал для жены. Мало радовал, мало уделял внимания, редко просил прощения. И почему он понял это только сейчас, так поздно, когда Эстер может его оставить навсегда?

«Я уверен, произошла ошибка. Эстер будет жить! – повторял Джек про себя, по пути утирая скупые слезы. – Это несправедливо. Это невозможно!»

Все трое возвращались в отель в полной тишине. Никто не решался издать ни звука, чтобы не вызвать новую волну огорчения друг у друга.

Эстер перестала плакать и просто наблюдала за видами в окне: за цветной вереницей проезжающих мимо машин, за людьми, праздно гуляющими по тротуару с собаками, за мигающими светофорами, отражающимися в лужах. Прошел дождь, но свежее от этого не стало, наоборот, город превратился в огромный душный парник. Эти прохожие и не подозревали, как жизнь может перемениться в считаные секунды, так, что ничего нельзя будет исправить.

Как часто люди задают себе вопрос: что они станут делать, если им останется год? Как распорядятся временем? Продолжат жить в крошечной квартире и копить на ремонт или пустятся в кругосветное путешествие? Бросят ли работу, выжимающую из них все соки? Проведут остаток дней с близкими? Выберут ли рутинную определенность в угоду туманному счастью? Эстер почувствовала, как больно ее задел последний вопрос. Стабильность – камень преткновения, о котором она могла размышлять часами.

Для получения удовлетворения от стабильности людям всегда требуются веские причины. Первая возможная причина – желание жить в комфортных условиях. Вторая – высший замысел – потребность воспитать детей в полной семье, прожить с одним человеком всю жизнь, подать пример окружающим. Третья – усталость от жизненных потрясений – желание верить, что завтра не будет хуже, чем вчера. Четвертая – трусость – боязнь принимать рискованные решения. И, наверное, сто прочих причин, необходимых для оправдания своего сознательно выбранного заточения.