Роуз Карлайл – Девушка в зеркале (страница 41)

Игра на рояле – это единственная вещь, которая дарит мне то же ощущение, которое я испытывала за румпелем «Вирсавии»: чувство единения с каким-то великим древним ритмом. Кажется, что в инструмент переселилась душа «Вирсавии», душа океана. Он так и сверкает, большой и черный, посреди в остальном совершенно белёсой гостиной. В нашем доме столько стекла, что ослепительный солнечный свет проникает повсюду. Иногда я задергиваю шторы, чтобы дать отдых глазам, а потом играю песни моря и чувствую, как океан дышит у меня под пальцами.

Все больше и больше думаю о «Вирсавии», но так и не могу решить, как она вписывается в мое будущее. Адам постоянно вякает насчет того, чтобы продать ее, но пока мне удается его отговорить.

Каждый раз, когда я промахиваюсь и делаю что-то не в духе Саммер, то всегда могу сослаться на Айрис. Да, я захотела научиться играть на фортепиано, пусть даже не испытывая к этому интереса раньше, «в память о своей сестре». По той же причине и купаюсь каждое утро на уэйкфилдском пляже, как это делала Айрис, когда жила в Уэйкфилде. Все не только безоговорочно приняли подобную отмазку, но и почитают меня за это.

– Как это трогательно, что ты настолько чтишь память твоей сестры! – с придыханием молвит Летиция Букингем, когда мы с ней заскакиваем выпить кофейку после одного из моих купаний. В свои двадцать четыре Летиция остается такой же гибкой и прелестной, какой была в четырнадцать, и такой же непроходимо тупой. – Ты ведь раньше никогда не любила море.

– Айрис многому меня научила, – отзываюсь я. – Не думаю, что кто-то сознавал, насколько мудрой она была, пока мы ее не потеряли.

– Но помнишь эту ее странноватую манеру копировать тебя? – говорит Летиция. – С тех пор как ты выиграла тот конкурс, она так жутко зави…

– Да мы просто над тобой прикалывались! – перебиваю я. – Мы с Айрис частенько выдумывали всякую чепуху – посмотреть, поверишь ты или нет. На самом-то деле мы обе просто обожали одеваться одинаково.

Больше мы кофе с Летицией не пили.

Мало-помалу я превратила жизнь Саммер в свою собственную. Уже обучила Адама, как доставлять мне удовольствие в постели, списав изменение своих сексуальных вкусов на гормоны беременности. Натренировала его почаще обедать и ужинать вне дома, а иногда и самому готовить мне ужин, поскольку беременность – это так утомительно… Заменила наш сверхмягкий матрас на плотно набитый футон, а фото Саммер с новорожденным Тарквином на руках перекочевало в гостевую спальню. В одежонке медсестры я смотрюсь не наилучшим образом.

Даже Тарквин – уже не тот кошмар, каким был раньше. Он заметно подрос и наконец-то самостоятельно пользуется туалетом, слава те господи. И теперь, когда я не привязана к нему весь день, мне уже не столь отчаянно хочется личного пространства. Предписанный Саммер младенческий рацион из всякой органической бурды прочно забыт – Тарквин буйно растет на тушеной фасоли из банки и бутербродах с ветчиной.

То, что меня больше всего раздражало в Тарквине – его молчание, – я тоже понемногу научилась ценить. Есть что-то уютное в том, когда рядом с тобой тот, кто никогда не открывает рта и не критикует тебя, кто лишь восторгается тобой. И все думают, что я просто образцовая мать, поскольку я ничуть не паникую по поводу его задержавшейся речи. Теперь Тарквин иногда произносит отдельные слова – «мама», «папа», такого вот все рода. Все думают, что это тяжелые последствия его раннего появления на свет, но чем больше времени я с ним провожу, тем больше убеждаюсь, что малый он довольно смышленый.

Так что вот какая у меня теперь жизнь. Утром, по пути на пляж, забрасываю Тарквина в ясли. Обедаю в одном из азиатских кафе на боковых улочках Уэйкфилда, всячески отваживая занудных подруг Саммер, когда те пытаются встретиться со мной за кофе. Мы с Адамом записались на курсы будущих родителей, но бросили их буквально после двух занятий – достали критические замечания относительно моего категорического отказа сделать УЗИ. Вообще-то с этими замечаниями я полностью согласна. Постоянно изображать из себя приверженку хиппозного культа, согласно которому рожать можно и под кустом в чистом поле, – это тоска зеленая, а моя акушерка, избранная исключительно за ее нелюбовь к медицинским вмешательствам и восторженное отношение к домашним родам, – это человеческий эквивалент скрипа ногтей по классной доске. Тот факт, что она изменила свое имя с Колин на Скайбёрд[29], говорит сам за себя.

От Франсины и ее дочек – ни слуху ни духу с того самого момента, как они выяснили, что проиграли, пусть даже обитает эта семейка совсем недалеко от Сиклифф-кресент и в каких-то минутах ходьбы от уэйкфилдского пляжа. Вот тебе и охи и ахи Франсины тогда в аэропорту… Я несколько раз заглядывала на страничку Вирджинии через аккаунт Адама в «Фейсбуке» и довольна тем, что замысел детской свадьбы так никуда и не продвинулся. Вирджиния цветет и пахнет. Вечно постит селфи в спортивном снаряжении или в крошечных топиках и обрезанных шортиках, повиснув на руке у какого-нибудь улетного парня – каждый месяц нового. С каждым днем она выглядит все красивей.

Днем я часами играю на рояле или зависаю возле бассейна, объедаясь сладостями. Живот мой удовлетворительно кругл, но неважно, как много я ем – люди по-прежнему отпускают замечания, что на восемь месяцев беременности я «никак не выгляжу».

У Саммер-то срок уже на подходе.

Мои ежедневные купания – это моя епитимья, мой способ почтить память Саммер, погоревать по девушке, смерть которой иначе и вовсе остается неоплаканной. Каждый день ныряю под воду – в тот мир, в котором теперь обитает Саммер. Неважно, сколько народу на берегу, – под водой ты всегда в полном одиночестве.

Я и вправду очень ее люблю. Понимаю: то, что я сделала, – это нехорошо, но, думаю, она бы поняла. Я избавила ее мать, ее сына и ее мужа от нужды горевать по ней, а кому такого хочется? Ведь самое худшее в смерти – это знать, что те, кто тебя любит, будут страдать от горя. Мне это чувство неведомо – оплакивать меня оказалось некому. Даже мой брат и не подумал вернуться домой, чтобы выразить мне соболезнования по поводу смерти Айрис. Вообще-то до сих пор я практически и слова не слышала от своего живого и здорового братца. Чувствую себя единственным ребенком.

Купаюсь совсем рано, когда солнце еще только показывается над горизонтом. Глубоко ныряю и разворачиваюсь под водой, как когда-то под днищем «Вирсавии» посреди океана, и поднимаю взгляд сквозь толщу воды на мир живых наверху. Я не сильна в физике – наверное, это имеет какое-то отношение к преломлению света сквозь разные среды, – но хотя солнце в эти утренние часы совсем маленькое и низко нависает над горизонтом, с океанского дна все равно кажется, будто оно прямо у тебя над головой, огромное и золотое. Вода голубовато мерцает надо мной, а солнце словно распухает и размывается по всему небу. И в этот момент я могу представить все так, как оно и должно быть. Я – Айрис, я похоронена в море, а моя сестра, красавица Саммер, – это полуденное солнце, которое заливает своими лучами весь мир.

Но этим утром небо тяжелое и серое, а океан угрюм. Захожу в воду и ныряю на глубину, как и всегда, но из-под волн мне не видно солнца. Ненадолго зависаю над белым дном, ожидая, пока подводная тишина подарит мне покой. Но нет – виденный ночью сон опять вспыхивает у меня в голове, кошмарный сон. Мне снилось, что поверхность воды стала твердой – что это какая-то твердая черная плоскость, словно крышка рояля. Во сне я глубоко ныряю, но когда всплываю обратно к поверхности, то не могу пробиться сквозь нее. Поначалу кажется, что жесткая чернота, в которую я уперлась, – это корпус «Вирсавии», но как далеко я ни отплываю вбок, мне никак от нее не избавиться. Вода густая, как свинец. Я в ловушке.

И вот теперь сердце у меня дико колотится, а ребенок бьется внутри, словно зверек, угодивший в силки. Мышцы живота сводит спазмом. Именно так и ощущаются схватки? Нужно сохранять спокойствие – это не может быть хорошо для ребенка! Отталкиваюсь от песка и плыву наверх, ожидая удариться головой о ту твердую штуковину из кошмара. Но вместо этого вдруг выскакиваю на свежий воздух, разбрасывая веера брызг. Жадно хватаю его ртом. Я на глубокой воде, и волны бьют в меня, нос и рот моментально полны воды, соленой, как слезы. Голова опять проваливается вниз. Дрожу, перед глазами все плывет, наваливается жуткая усталость.

Всеми силами стараюсь удержаться на поверхности, заставляю себя ровно дышать, делать медленные, спокойные гребки в сторону берега. Вскоре я опять на мелководье – дрожа всем телом, направляюсь обратно в теплые объятия полотенца.

Самое время прекратить всю эту дурь! Я беременная на большом сроке. Я больше не вольная птица – жизни моего мужа и наших двух детей прочно привязаны к моей. Это и есть материнство. Какой бы фальшивой ни была вся остальная моя жизнь, этот ребенок реален. С данного момента буду купаться только в бассейне.

Днем я у бассейна – лежу, обвиснув в шезлонге и нацелив свой круглый живот в небо, – когда вдруг неистово барабанят в дверь. Сквозь стеклянные панели мельком замечаю увесистую ручищу, мясистый женский кулак.

Это какая-то карга с курсов будущих родителей? Опять явилась брюзжать на меня? Но нет. Подойдя, вижу пришелицу сквозь стекло целиком. Это Вирджиния.