Роуэн Коулман – Отныне и навсегда (страница 41)

Я не знаю, как ей об этом сообщить.

– Процесс еще не завершен, – говорю я. – На этом изображении ничего нет, но теперь вся эта проверка повторится еще сотни раз. Нам остается только ждать.

Впервые в жизни я хочу ускорить время.

Мы сидим молча, глядя друг на друга.

– Все? – спрашивает Вита. – Там ничего нет?

– Это не окончательный результат, – оцепенело отвечаю я. – Нужно проанализировать данные дома, но я ожидал, что мы хоть что-нибудь увидим. Здесь даже подмалевок нет, – я усиленно пытаюсь справиться с разочарованием. – Может, дело в программном обеспечении или линзе.

– Ты правда так считаешь? – спрашивает Вита.

– Нет, – печально говорю я. – Я годами разрабатывал эту технологию и знаю ее наизусть. Кроме того, это моя специальность, то, в чем я профессионал. Так что нет, я так не думаю.

– Я тоже, – говорит Вита. – А если обратиться за советом, проверить данные?

– На это уйдут месяцы, – отвечаю я.

Я знал, что такое может случиться, и мне казалось, что я готов к такому исходу, как к наиболее вероятному. Но правда в том, что на самом деле я верил, что все получится, что звезды сошлись и сама судьба свела меня с Витой, чтобы спасти мне жизнь. Под всем этим прагматизмом и рациональным мышлением, под напускной храбростью, мол, я готов умереть, я верил, что произойдет чудо и изменит Вселенную ради меня одного.

Пришло время столкнуться лицом к лицу с ледяной реальностью: нет никакого великого замысла, ни здесь, ни на холсте, нигде. Страх сковывает тело.

Внезапно Вита вскакивает на ноги.

– Это невозможно, – она упирает руки в бока. – Я знаю, что в ней Леонардо спрятал свои секреты. Я это знаю. Они там, они должны быть там.

– Их там нет, – отрезаю я. Я позволил миру и мышлению Виты захватить меня, потому что хотел, чтобы это оказалось правдой. Джек меня предупреждал. Это он пытался мне сказать? Что ее идеи и теории – просто вымысел? Мысль застывает в голове холодным осколком льда. – Вита, мне кажется… Мне кажется, нам надо отказаться от этой затеи.

Она стоит перед картиной и смотрит на меня так, словно ждет, что я приду к какому-то гениальному умозаключению.

– Ты сказал, что ничего нового на изображении нет, но это невозможно. Леонардо часто менял идеи прямо в процессе создания картины, потому что редко был доволен собой. Именно поэтому ему было сложно завершить портрет, и он держал Мону Лизу у себя вплоть до самой смерти. Исследования Паскаля Котта привели к каким-то результатам, противоречивым, но все же результатам. Значит, что-то мы должны были найти. Может, это каким-то образом скрыто от нашего взора? Он не мог предугадать появление таких технологий, значит, использовал что-то для того, чтобы его открытия были сохранены, но хорошо спрятаны. Спрятаны лучше, чем мы предполагали.

– Ну, Фабрицио сказал, что химический состав Прекрасной Ферроньеры уже изучили вдоль и поперек. Все эти годы шли споры, да Винчи это или нет, но ничего необычного обнаружено не было.

– А если это что-то обычное? Что-то на виду? Может, дело в дешевых пигментах, которые он использовал?

Где-то в дальнем уголке сознания зарождается мысль.

– Может быть, – говорю я. – Нам известно, что он изучал методы алхимиков, стремясь их опровергнуть. Алхимики того времени положили начало современной химии, так ведь? Они смешивали самые разные ингредиенты, отчаянно пытаясь вывести формулу философского камня и нашего любимого лекарства от всех болезней – эликсира жизни. – Я беру Виту за руку, моя идея начинает набирать обороты. – Возьмем, например, Хеннига Бранда, немецкого алхимика из семнадцатого века. Я читал о нем не так давно. Он месяцами собирал, хранил и выпаривал несвежую человеческую мочу, потому что полагал, что люди сделаны из всех элементов Вселенной, а значит, и ее секреты могут крыться в нас. Не сказать, что он прям-таки ошибался. Он кипятил чаны с мочой, пока та не начинала гореть, в результате чего получался сироп.

– Очень неприятная история, – говорит Вита.

– Потом он снова все это нагревал и получал красное масло, которое… В общем, там было еще много отвратительных этапов, но суть в том, что получилось у него нечто черное и напоминающее камень. При нагревании оно светилось в темноте. Должно быть, он думал, что данное открытие приблизило его к решению загадки, над которой бились алхимики. Ему это казалось волшебством, омерзительным, но волшебством. Он верил, что скоро узнает, как превращать свинец в золото. В каком-то плане так и было, потому что он случайно открыл фосфор, продал рецепт и заработал много денег. Можно сказать, что он превратил мочу в золото.

– Ты имеешь в виду… – Вита нахмурилась. – Что ты имеешь в виду?

– Что сам Леонардо да Винчи без сомнения смешивал ингредиенты. Возможно, в ходе своих экспериментов, используя знакомые нам материалы нестандартным образом, он создал какую-то смесь. Больше я ничего не знаю, только то, что фосфор светится при нагревании.

И тут я вспоминаю, как мы с мамой разрисовывали волшебные футболки в субботу, чтобы в воскресенье продать их подросткам на рынке.

– Есть такие натуральные красители, которые меняют цвет при нагревании. Нам нужен фен.

– Фен? – Вита мотает головой. – У нас два часа до рассвета, а ты хочешь, чтобы я нашла фен и направила его на шедевр да Винчи?

– Да, причем очень близко, чтобы быстро получить результат.

– Бен? – она вся выражает недоумение. – Ты хочешь, чтобы я направила фен на да Винчи?

– Ты веришь, что здесь что-то спрятано. Из-за тебя я тоже в это поверил. Вита, вдруг это наш последний шанс? – я выдерживаю паузу, не разрывая зрительный контакт. – Или мой.

Вита кусает губы в размышлениях.

– В душевых для персонала есть фен, – наконец говорит она.

– Тогда попробуем?

– Жди тут, – говорит она и уходит.

Вита возвращается с феном, удлинителем и каменным выражением лица. Губы плотно сжаты.

– Все в порядке? – как идиот спрашиваю я.

– У нас есть полчаса, и если этого не хватит… – Ее глаза широко раскрыты. – Я очень боюсь. Я-то думала, мне больше не придется подвергать опасности бесценное произведение искусства.

– Понимаю, – я делаю к ней шаг, но останавливаюсь, видя ее лицо. – Она бесценна и важна. Я это знаю. Вы – давние друзья, а я влюбился в нее с первого взгляда. Она очень много для нас значит, – у меня заканчиваются слова утешения. – Давай попробуем на верхнем уголке, и если ничего не найдем…

Мне не хочется произносить вслух, что тогда мы сдадимся. Я начинаю понимать, что готов даже разорвать картину, если это даст мне ответы.

– Хорошо, – Вита протягивает мне фен.

Я нагреваю угол, на котором мы остановились. При виде того, как кракелюр прогибается и деформируется под воздействием тепла, у меня сводит живот. Но затем слабо проявляется что-то еще, начинают проступать тусклые, темно-коричневые линии, которые могут что-то означать.

– Сними видео, – я держу фен еще тридцать секунд.

– Да, – говорит Вита. – Это итальянский и это его почерк.

– Уверена? – я поворачиваюсь к ней и выключаю фен. Отметины почти сразу же исчезают. – Это не тот случай, когда мозг придумывает что-то за нас?

– Почти уверена, – она заново проигрывает видео. – Очень похоже на слово impasto, которое переводится как «тесто» или «паста». Не знаю, но вдруг это оно?

Она смотрит на меня.

– Хорошо. Наведи камеру как можно ближе, при этом не жертвуя четкостью. Будем делать квадраты по два с половиной сантиметра, слева направо, тридцать секунд на каждый. Этого хватит, чтобы прочитать послание, не повредив картину. Согласна?

– Согласна, – говорит Вита, и мы начинаем.

Через несколько минут наши сомнения растворяются так же быстро, как проявляются скрытые в краске символы.

– Ты нашел ключ, Бен, – благоговейно шепчет Вита.

Я нашел ключ.

Я нашел его, и я в ужасе.

Глава сорок седьмая

Пабло с удовольствием провел время с Мэрайей, вот только его переименовали в Кипа, накормили консервированной свининой и тунцом с рук, и, похоже, ему понравилось, что его укутали в вязаное одеяло.

– Привет, Иви, – говорит Мэрайя, когда Марта впускает нас внутрь, подмечая, но не комментируя наш взъерошенный вид. – Ты принесла для меня леденцы?

К счастью, я нахожу один на дне сумки и делаю мысленную пометку купить еще, потому что этот последний.

– Оранжевый, – радостно говорит она, держа его в ладонях так, словно это драгоценный камень. – Ты не знаешь, где мама? Я не могу ее найти.

– По-моему, у нее ночная смена на заводе, – отвечаю я. – Марта уходит, скоро придет Вив. Можно мы заберем Пабло?

Пес выбрался из своего гнездышка и теперь пытается запрыгнуть к Бену на руки. Бен поднимает его и укачивает, словно младенца, морщась, когда Пабло начинает его облизывать.

– Ты ему понравился! – Мэрайя улыбается, но потом ее лицо мрачнеет. – Мама сказала, что ему тоже придется уехать, потому что у нас не хватит на него еды. Он уедет на ферму, к эвакуированным. Ты отвезешь его на ферму, Иви?

– Да, – я беру ее за руку. – Он будет счастлив и сыт, а когда война закончится, он вернется.

– Я буду очень сильно по нему скучать, – Мэрайя протягивает к псу руки. Пабло позволяет Бену опустить его на пол, подбегает к старушке и ждет, пока она поплачется ему в шерсть. – Я и по маме скучаю, – всхлипывает Мэрайя. – И по моему Лену. Куда все ушли?

– Я все еще тут, – говорю я, присаживаясь рядом. – Я всегда буду тут, Мэрайя, не волнуйся.