Роуэн Коулман – Отныне и навсегда (страница 40)

После этих слов Бриджит печально вздохнула, отчего у меня возникло ощущение, что она знала об этом не понаслышке.

Момент, когда я влюбилась в Доминика, ничуть не потускнел в моей памяти, как будто это произошло вчера. Мы были в долине, заросшей густым лесом, замерзшим, как и земля под нашими ногами. Дыхание затуманивало воздух, повисла тишина, прежде чем заложенная нами взрывчатка у железнодорожных путей прорвала полотно ночи вспышками оранжевого цвета, сопровождаемыми оглушительным грохотом. Каждый из нас вздрогнул, пригнулся и закрыл уши. Все, кроме Доминика. Он стоял, не шелохнувшись, и победоносно улыбался, в его глазах отражалось бушующее пламя.

Вскоре после тех событий я поняла, что хочу его, и мною овладела жажда, какой я не знала все века до этого. До этой войны желание в моем восприятии сопоставлялось с параметрами, которые устанавливали мужчины. Я десятки лет строила и защищала приемлемую репутацию. Мадам Бьянки с ее безумными вечеринками, на которых было разрешено многое, никогда не заводила любовника. Даже девушка, которая до утра танцевала в «Ритц» с подрумяненными коленками, знала, что нужно играть по правилам, чтобы быть в безопасности.

До Доминика желание виделось мне своего рода сделкой, и, хотя в ней было место нежности и удовольствию, я все равно оставалась пассивной участницей. Раньше мир тщательно заботился о том, чтобы у женщин не было выбора. Мы считались искусительницами, которых нужно было прятать от мужских глаз и затягивать в корсеты, скрывать за вуалью и скромностью, чтобы кто-то в итоге смог заслужить приз в виде целомудрия. После окончания войны нас опять пытались вернуть к этому мышлению, но в военные годы я чувствовала себя независимо и свободно могла поддаваться собственным желаниям. Больше всего на свете я хотела оказаться с Домиником в одной постели. После его смерти я думала о нем каждую свободную минуту, вспоминала, как медленно проводила языком по адамову яблоку на его шее, как скользила кончиками пальцев под помятой футболкой, изучая подтянутый, загорелый торс. Я знала каждый сантиметр его тела, и я сделала его своим.

После того, как мы подорвали поезд, жизнь стала очень опасной. Несколько недель нам пришлось держаться по отдельности, не высовываясь и бесстрастно наблюдая, как подозреваемых забирают на допрос за наши деяния. По-другому никак. Мы мельком видели друг друга, непринужденно махали рукой, находясь на противоположных сторонах улицы, и даже сидели в одном и том же баре, но порознь. Нельзя было, чтобы нас часто видели вместе, иначе могли решить, что мы в сговоре. Однажды вечером, когда стало чуть безопаснее, он догнал меня, когда я направлялась домой из пекарни. Никто не сказал ни слова. Он шел рядом, опустив голову и засунув руки в карманы. Дым от его сигареты растворялся в вечернем воздухе. Каждый шаг делался в молчании. Луна освещала мокрую от дождя мостовую. Между нами установилась тишина. Он задержался на крыльце, пока я искала ключ. Когда я нашла его, Доминик схватил меня за руку и заговорил, глядя на мои пальцы.

– Я бы хотел тебя поцеловать, – сказал он. – Я уже давно этого хочу, и мне кажется, ты тоже не против.

Больше всего на свете мне хотелось прямо там прижать его к стене и поглотить, но я сдержалась, наслаждаясь предвкушением.

– Не уверена, что это хорошая идея, – ответила я. – Нам же работать вместе. Разве это не осложнит ситуацию, не подвергнет нас опасности?

– Если бы вместо тебя был кто-то другой, я бы согласился, – он улыбнулся, в его полуночных глазах сверкало озорство. – Но я просто не могу не думать о тебе.

– Проблема в том, что, если я влюблюсь в тебя, – поддразнивала я его, – то ты однажды разобьешь мне сердце. Мне рассказали об этом те, кто знает тебя лучше моего.

– Может быть, – он пожал плечами. – Но я обещаю, что это будет не сегодня и не завтра.

Тогда я притянула его в свои объятия. Я помню жар его губ, горячее, не желающее ждать тело. Мы, спотыкаясь, поднялись наверх и рухнули на кровать. Наконец это был равный союз: мы любили и хотели друг друга в одинаковой мере.

После той ночи мы часто повторяли наш первый нерешительный разговор в свободное время, в моменты похоти и любви.

– Ты разобьешь мне сердце, – говорила я с любовью.

– Может быть. Но я обещаю, что это будет не сегодня и не завтра, – отвечал он.

И это было правдой вплоть до того дня, когда он больше не мог сдерживать свое обещание.

В ночь перед тем, как я рассказала ему свой секрет, шел дождь, и утром над водой клубился туман. По другую сторону широкой реки из мглы вырастали башни и шпили города, похожие на плачущих и молящих о помощи призраков. Я не хотела, чтобы Доминик считал меня героиней вроде себя и Бриджит. Меня нельзя было убить оружием или по чьему-то приказу, и неважно, кто держал оружие и отдавал приказ.

Доминик подошел сзади и обнял меня. Его руки бродили по моей тоненькой хлопковой ночнушке, и я дрожала от удовольствия, отдавшись его ласкам. Он наклонился, и я подняла к нему лицо, думая, что он меня поцелует. Но его лицо оставалось серьезным.

– Я люблю тебя, – сказал он просто и быстро, но с такой тяжестью, что стало ясно, он не из тех, кто бросается такими словами. – Я всегда думал, что равнодушен к подобным вещам, но вот. Я люблю тебя, и поэтому я ослаблен и уязвим. Я боюсь. Не за себя, а за тебя.

– Тебе не нужно за меня бояться, – сказала я. И очень тихо, практически шепотом рассказала Доминику свои секреты и показала доказательства, которые держала при себе: набросок и очень старую фотографию в защитном чехле. Оглядываясь назад, понимаю, что надо было немного помедлить, но, начав, я уже не могла остановиться. Я потрясла его до глубины души, перевернула с ног на голову его представление обо мне и нас. Он называл меня лгуньей, проклинал, кричал, бранился и даже предложил найти мне специалиста, испугавшись, что я сошла с ума. Потом он ушел, сказав, что я могу возвращаться в Англию, потому что между нами все кончено.

Через несколько минут Доминик вернулся, промокший до нитки, его темные волосы лезли ему в глаза. Он плакал, сжимая меня в объятиях. После этого мы никогда об этом не говорили, даже в день его смерти. Он решил любить меня несмотря ни на что. Он любил меня до конца своей жизни. И даже тогда он не боялся за себя – только за меня.

Возможно, следовало сразу выложить Бену все, пока он не начал думать, что испытывает ко мне чувства, пока я сама не влюбилась в него. Но я выбрала дни, наполненные счастьем, и до сих пор не знаю, какую цену за это заплачу.

Бен выключает свет над нами, нажимает несколько клавиш и запускает оборудование. Он подходит ко мне, обвивает плечо рукой и прижимается губами к моему уху.

– Мне страшно, – говорит он.

– Мне тоже, – отвечаю я. Мы прижимаемся друг к другу, выстраивая единственную защиту от времени, которая у нас есть.

Позволь мне прожить целую жизнь, наслаждаясь каждой драгоценной минутой, пока последняя не подойдет к концу.

Глава сорок шестая

Мы расстелили длинное пальто из черной шерсти, которое нашли висящим на старомодной вешалке в углу. Вита лежит, устроив голову на моей груди. Темные шелковистые волосы рассыпались по моей рубашке, кончики пальцев ладони, невесомо лежащей на мне, касаются кожи чуть ниже ключицы. Моя рука лениво скользит вверх-вниз по ее спине. Если бы я постоянно не напоминал себе, что мы здесь делаем, то запросто мог бы уснуть.

Придя сюда, я сумел отогнать мысли о том, что мне сказали в больнице. Кажется, будто этот разговор произошел с другим человеком в другой вселенной. Мне не нужно принимать решение, потому что у меня есть Вита, сегодняшний вечер, и, быть может, к восходу солнца окажется, что я буду жить до тех пор, пока мир не разрушится, а звезды не обратятся в пыль.

Три звуковых сигнала сообщают о том, что система сканирования закончила свою работу. Не уверен, сколько времени прошло, но мне этого мало.

– Все? – тут же садится Вита.

– Не совсем, – я тоже поднимаюсь. Боль начинает постепенно возвращаться в спину и голову. Усталость грозит накрыть новой волной. – Теперь надо подождать, пока программное обеспечение интерпретирует необработанные данные. Относительно скоро мы узнаем, нашло оно что-нибудь новое или нет, – это будет видно по изображениям. Затем мы все скачаем и поедем домой, чтобы спокойно проанализировать данные.

Вита морщится.

– Так это решающий момент или нет? – спрашивает она, заправляя волосы за уши.

– Скажем так, один из них. – Когда я подхожу к компьютеру, мои внутренности сжимаются.

Вита всегда верила, что Прекрасная Ферроньера что-то скрывает, что Леонардо спрятал все свои секреты именно в этом, самом скромном из своих портретов, подальше от разжигателей войн и захватчиков, в безопасности от будущего, которое предвидел. Я надеялся лишь пару дней, но даже они кажутся мне вечностью. Не знаю, что я почувствую, узнав точный ответ.

– Обрабатывается первое изображение, – говорю я Вите, когда на экране появляется строка загрузки.

Она встает позади меня, положив руку на одно мое плечо и упершись подбородком в другое. Мы ждем. И ждем. Наконец на экране появляется изображение.

Ничего.

Ни секретных записей, ни подмалевок, ни исправлений. Ничего.

– Что это значит? – спрашивает Вита. – На что я смотрю?