Роуэн Коулман – Отныне и навсегда (страница 43)

– Так вот в чем дело? – спрашиваю я, чувствуя, как наше хрупкое перемирие натягивается и лопается. – Ты хочешь, чтобы у меня не было ничего своего и я вечность провела с тобой? Мы разные, Джек. Может, когда-то мы и были похожи, но не сейчас. Я не отношусь к миру, как к безделушке или игрушке. Я хочу жить в нем, быть его частью и, в отличие от тебя, заботиться о ком-то еще кроме себя.

– С тобой невозможно это обсуждать, – Джек резко встает и раздраженно проводит рукой по волосам. – Я знаю, что эгоистичен и тщеславен, но я всегда был рядом. Мне нужно знать, уверена ли ты, что хочешь этого. Уверен ли Бен? Знает ли он, что будет наблюдать, как умирают его близкие? Знает ли, что ты возненавидела эту жизнь, когда умер Доминик? Возненавидела всем сердцем настолько, что иногда мне кажется, что ты ненавидишь меня.

– Иногда мне тоже так кажется, – я выплевываю эти слова раньше, чем осознаю, что говорю и кому. Мы с Джеком ошеломленно смотрим друг на друга. – Я не это имела в виду, – слишком поздно спохватываюсь я. – Я очень устала и просто хочу спасти его, Джек. Конечно, я люблю тебя, ты же мой самый близкий друг. Я желаю тебе всего самого лучшего и поэтому не понимаю, почему ты не хочешь для меня того же.

– Знаю, – натянуто отвечает он. – Ну и что вы нашли? Ты сказала, вы что-то нашли. Секрет вечной жизни?

– Пока не знаю, – я гадаю, можно ли залатать дыру, которую я проделала в наших отношениях. Не так я себе представляла этот момент. Мы сидим по разные концы скамейки, между нами – бесконечность. – Нам удалось найти спрятанные Леонардо слова на полотне. У меня еще не было времени их изучить, но это может оказаться ключом к разгадке секрета вечной жизни. Разве тебе не интересно?

– Меня интересуем только мы, – отвечает Джек. – Но тебе этого недостаточно.

– Дело не в этом, – говорю я. – Не в том, что тебя мне недостаточно. Мне нужно, чтобы все те жизни, которые мы прожили, имели хоть какое-то значение. Если я спасу Бена, тогда они будут иметь значение. У всего будет смысл.

Джек долго смотрит на меня, и я не могу считать выражение его лица, как будто за несколько минут оно стало мне незнакомым, хотя я смотрела на него миллионы раз.

– Так, может, пора сказать ему правду? – спрашивает он. – Объясни, что на самом деле представляет собой дар бессмертия от Леонардо. Если ты его любишь, разве он этого не заслуживает?

– А разве я не заслуживаю самой выбирать, как мне жить? Или ты и следующие пятьсот лет намерен контролировать все мои действия? – спрашиваю я, поднимаюсь и шагаю прочь.

– Вита! – кричит мне вслед Джек. – Это не то, чего я хочу. Я просто пытаюсь сказать… объяснить, что я…

Я поворачиваюсь.

– Джек, – говорю я, – если бы ты меня любил, то отпустил бы.

Уйти с работы пораньше не получилось, потому что я была нужна Анне. Да и, если быть до конца честной, мне самой не хотелось спешить домой, спор с Джеком не прекращал крутиться в моей измученной голове. Я все ждала, когда правосудие настигнет меня и схватит за плечо, но ничего не происходило. Записи с камер видеонаблюдения ничего не давали, в зале было слишком оживленно и темно. От всего этого прискорбного инцидента осталась лишь гора бумажной работы, даже в прессу ничего не просочилось.

Почему-то в это я верила меньше, чем в секретное послание, оставленное термореактивной краской на одной из самых известных картин мира.

Наконец я возвращаюсь домой с увесистой папкой фотографий Прекрасной Ферроньеры формата А4. Бен встречает меня у двери: выглядит он куда лучше и пахнет чистотой. Я опираюсь на него и позволяю отвести меня к дивану, на который падаю, как тряпичная кукла.

– Меня не арестовали, – сообщаю я, когда он снимает с меня обувь и кладет мои ноги на диван. – Даже про помятое пальто ничего не сказали. Я почти разочарована. Не очень весело нынче быть преступным гением.

– Ну, время еще есть, – Бен накрывает меня огромным шелковым покрывалом. – Я с минуты на минуту ожидаю появление полицейского вертолета и спецназа.

– Как ты? – я перехватываю его запястье и притягиваю мужчину к себе, чувствуя, как мое тело наконец перестает сопротивляться усталости. Все, чего я хочу, – это перевернуться на бок и уснуть.

– В норме. Обо мне не переживай, – он целует меня в лоб. – Это распечатки? Можно я развешу их на стене, пока ты спишь?

– М-м, – бормочу я. – Можно. Делай что хочешь.

– Эй, Вита. Вита. – Голос Бена медленно вытягивает меня из глубокого сна.

– Уже? – бормочу я. – Еще пять минуточек.

– Ты проспала шесть часов, уже полночь, – он гладит меня по щеке. – И я уверен, что ты захочешь это увидеть.

– Точно? – я переворачиваюсь на другой бок; почти всю стену заняло лицо Прекрасной Ферроньеры, исписанное словами. Очень похоже на почерк Леонардо.

– Мать твою, – я сажусь на диване.

– Вот и я так подумал, – говорит Бен.

VIII

Будьте так же честны друг с другом, как этот циферблат честен с солнцем.

Глава сорок восьмая

– Мне нужны вино и еда. Именно в таком порядке, – говорит Вита, садясь на ковер, скрестив ноги. Она открывает записную книжку и ищет в сумке ручку.

– Я все купил, – с гордостью сообщаю я, наливая ей бокал вина из Tesco Metro. Я подумывал сходить в погреб, но потом подумал, что могу случайно схватить что-нибудь ценой в несколько тысяч фунтов. Тогда я решил сходить в магазин и купить самое дорогое красное вино, какое у них было.

– О, неплохо, – говорит Вита после первого глотка. Я горжусь своими неожиданными навыками сомелье.

– Пока ты будешь переводить, я приготовлю пасту с томатами, базиликом, пармезаном, чесноком и трюфельным маслом. Углеводы, конечно, но тоже полезно.

– Звучит аппетитно. Выйдешь за меня? – рассеянно спрашивает она, помечая что-то в записной книжке.

– Только назови день, – беззаботно отвечаю я.

Вита с улыбкой смотрит на меня, и я чувствую, что между нами осязаемо повисла несбыточная надежда: однажды, когда у нас будет достаточное количество времени и пространства, перед нами откроется будущее. Эта вероятность вдруг кажется мне живым существом, совсем как та переменчивая магия, за которой охотились алхимики.

– Ну, – я осознаю, что мне сложно прервать зрительный контакт, – мне пора заняться пастой. Хочу приготовить свежий томатный соус. Тебе не повредит для разнообразия съесть что-нибудь не из доставки.

– Не уверена, что мое тело выдержит такое потрясение, – говорит Вита и возвращается к записям. Когда я выхожу из комнаты, до меня доносятся слова, напоминающие шепот клятвы: «Я люблю тебя, Бен Черч».

Пабло сидит у моих ног, пока я режу и обжариваю ингредиенты, время от времени останавливаясь, чтобы отпить очень дорогого вина. Честно говоря, по вкусу оно ничем не отличается от тех, что я пробовал раньше. Над моей головой мигают и успокаивающе монотонно гудят лампы. За одним окном Сохо подпрыгивает и кружится, будто на вечеринке в клубе, за другим – тишина и темнота. Я должен быть счастлив, но меня тревожит, что я не все рассказываю Вите.

Например, я не рассказал ей, что утром обнаружил четыре пропущенных – звонили из больницы и просили вернуться, обсудить план лечения, чтобы я хотя бы точно представлял, что происходит. Или то, что с тех пор, как я ударился головой, в районе затылка появилась новая непрекращающаяся боль, а перед глазами плавает темное пятно.

Мы так близки к чуду. Все, что мне нужно, – это еще немного времени. Совсем чуть-чуть.

– Как успехи? – я захожу в гостиную, сажусь на пол рядом с Витой и ставлю перед ней тарелку с пастой.

– Я очень медленно продвигаюсь, – говорит она. – Тут и надписи, и пиктограммы, и, конечно, зеркальный код. Как только я разгадаю шифр, дела пойдут быстрее, но это займет какое-то время. Из того, что я поняла, Леонардо размышляет о судьбе: почему кому-то доступны роскошь и богатство, а кто-то обречен жить в нищете. Ты же понимаешь, что, если мы расскажем об этом миру, все примут это за тщательно продуманную мистификацию?

– Меня не заботит, что подумает весь мир, – отвечаю я. – Для меня важно только твое мнение. Это правда он или какой-то безумный парижанин из девятнадцатого века увлекся?

– Это он, – говорит она. – Я узнаю его стиль.

Незаметно проходит еще час. Вита поднимается, берет записную книжку и встает перед Прекрасной Ферроньерой размером во всю стену.

Мигающий верхний свет кажется недостаточным, поэтому я включаю лампу, зажигаю несколько свечей и ставлю их на камин. Такое плавное освещение каким-то образом оживляет портрет, кажется, что девушка на нем в любой момент может моргнуть и улыбнуться.

– Я закончила, – тихо произносит Вита, продолжая стоять лицом к снимкам.

– И? – спрашиваю я. Руки Виты, одна из которых по-прежнему сжимает записную книжку, опускаются вдоль тела. – Вита, и? – повторяю я. – Что там?

– Это не секрет бессмертия, – отвечает она, поворачиваясь ко мне. По ее щекам текут слезы. – Это завещание. История женщины, изображенной на картине.

Я пытаюсь осознать услышанное, но пока не получается.

– Прочитаешь его мне? – прошу я. Не знаю, что еще можно сказать.

Вита берет свечу с каминной полки и ставит ее на тумбочку, затем опускается на колени, берет в руки записную книжку и начинает читать.

«Это история молодой женщины, которую заставил позировать для портрета ее хозяин – белый монах. Ее звали Аньезе. С тех пор, как я закончил картину, прошло уже двадцать лет, но она не состарилась ни на день. К тому моменту, как я познакомился с Аньезе, она уже четыре года жила при дворе герцога Миланского, к которому попала в четырнадцать лет – отец отдал ее в качестве уплаты долга. Герцог редко обращался к ней, поскольку у него была другая любовница-фаворитка, за что Аньезе была бесконечно благодарна. Но одним вечером он наткнулся на девушку, пребывая в гневе, и вся его ярость обрушилась на нее. Позднее Аньезе родила сына, которого у нее забрали, чтобы растить вдали от двора. Меня позвали, чтобы отметить это событие написанием портрета. Я был тронут грацией и достоинством, сообразительностью и задумчивостью девушки. Пока я делал наброски, мы стали вроде как друзьями: говорили о судьбе, планах Бога на нас, обсуждали, почему какие-то жизни не значат почти ничего, а какие-то – все, хотя божьи создания должны быть равны. Я всем своим сердцем желал даровать ей хотя бы частичку свободы от этих жестоких оков, в которые ее заключили еще в детстве. Но только время может даровать свободу порабощенным, а время – немилостивая госпожа. Мне хотелось поделиться с ней временем, чтобы она пережила всех, кто держал ее в заключении. Работая над портретом, я использовал методы и материалы алхимиков, обращался к геометрии звезд и секрету египтян, совсем как учил мой друг Лука. Я думал, это все выдумки, спектакль, но прошли годы, герцог умер, двор распался, моя борода отросла и поседела, а Аньезе осталась такой же. Мне сказали, что она ушла в женский монастырь, где монахини гадали, не являлась ли она чудом божьим. Добившись разрешения у короля, я отправился повидаться с ней. Она и впрямь не изменилась. Возможно, я превратил ее в нечто противоестественное. После нашей встречи я забрал портрет, который висел дома у ее матери, притворившись, что мне нужно его обновить, а сам спрятал эту историю в надежде, что в будущем ее обнаружат и разгадают. Когда мы встретились, я спросил Аньезе, что она будет делать, когда все, что ей знакомо, превратится в прах, а она, вечно молодая, продолжит жить. Девушка ответила, что уедет и будет путешествовать по миру, посещая все достойные места, а когда закончит с этим, то начнет все сначала. Я пишу эти строки, не зная, что произошло дальше. После моего вопроса она словно исчезла с лица земли».