Роуэн Коулман – Отныне и навсегда (страница 32)
– Нет, серьезно, – пробурчала она, когда Эллиот забежал в дом. – Я тебя люблю и все такое.
– И я тебя люблю и все такое, – ответил я. – Спасибо, что приехала за мной.
– Без проблем, – Китти крепко обняла меня и зашла внутрь к своему сыну, лишь раз оглянувшись и махнув рукой на прощание.
– Береги эту девушку, – сказала мне мама, когда мы остались вдвоем. Она застегнула мою куртку так, словно мы вернулись в первый день школы. – Есть в ней что-то особенное. И себя тоже береги, ладно?
– Да, мам, обещаю. Меня не будет всего пару дней.
Она обхватила мое лицо ладонями, изучая его так, словно пыталась запечатлеть в своей памяти.
– Я так тобой горжусь, – сказала она.
– Я же ничего не сделал, – улыбнулся я.
– Сделал. А если и не сделал, то ты все равно мой прекрасный мальчик, и я тобой горжусь, нравится тебе это или нет. И я люблю тебя, никогда об этом не забывай – даже когда мы уже не будем вместе на этой планете. В какой бы точке вселенной ты ни оказался, я всегда буду с тобой.
– Говоришь так, будто мы прощаемся навсегда, – говорю я, отчаянно стараясь звучать беспечно. – Но это не так. Обещаю. У меня уже очень давно не было приступов. Я хорошо себя чувствую, все отлично.
– Конечно, мы не прощаемся навсегда! Я просто говорю, что очень сильно тебя люблю, – ответила она голосом, чистым, как хрусталь.
– И я тебя люблю, – сказал я.
Мама расцеловала меня в щеки, лоб и веки; точно также она раньше укладывала меня спать.
– Скоро увидимся, сынок.
– Обязательно, – ответил я.
– У тебя есть свободная минутка? – спрашивает Вита, заходя на кухню, где я обнимаюсь с Пабло. – Может, мне зайти попозже?
– Он просто переживает, что я уйду и оставлю его с этой странной женщиной, у которой дома даже печенья нет, – отвечаю я. – Ты принципиально против перекусов?
– Нет, я просто не особо хожу по магазинам, – извиняющимся тоном говорит Вита. – Прости, Пабло, – она целует его в макушку. – Но у меня где-то есть шоколадный ликер.
– Лучше не надо, – говорю я. – Собакам шоколад нельзя, иначе он напьется и станет сентиментальным. Но спасибо, что разрешила взять его с собой.
– Я всегда хотела собаку, – говорит Вита, опираясь подбородком на ладонь и с нежностью наблюдая за мной и Пабло.
– А почему не заведешь?
– Они недостаточно долго живут, – отвечает она. – Не хочу влюбляться в кого-то, кто меня не переживет.
Стоит ей произнести последнее слово, как она осознает, что сказала.
– Извини, я не имела в виду…
– Это ты меня извини, – говорю я. Пабло спрыгивает с моих коленей. – Я тоже удивляюсь тому, как быстро все закрутилось. Не могу извиниться за то, что ты меня любишь, но могу извиниться за то, чего это тебе будет стоить. Меньше всего на свете я хочу причинить тебе боль.
– Все как раз наоборот. Ты смягчаешь мою боль, – Вита с серьезным видом берет меня за руку. – Мне будет тяжело только после твоего ухода, но и это я готова терпеть столетиями ради того, что у нас есть сейчас.
Мы целуемся до тех пор, пока Пабло не начинает вылизывать уши Виты, пытаясь присоединиться.
– Как знать, – осторожно говорит Вита, почесывая животик Пабло. – Вдруг мы найдем секреты, которые Леонардо спрятал в картине, и тогда у нас будет все время мира, можешь себе это представить?
– Нет, – говорю я. – Я решил думать только о настоящем. Так безопаснее всего. Я смотрю на тебя, и мне кажется, что свою долю счастья, рассчитанную на жизнь, я уже исчерпал.
– Это не так, – уверенно говорит Вита. – Я знаю, что ответ кроется в картине. Есть вероятность, что завтра мы его и найдем. По крайней мере, это будет приключение. Даже если я могу попасть за это в тюрьму, – она гордо смотрит на меня. – Я придумала, как забрать
– Мне страшно, – признаюсь я.
– Твоя мама, наверное, предложила бы чай, чтобы успокоить нервы, – говорит Вита. – Я могу предложить лишь вино и пиццу из заведения через дорогу. Бояться тут нечего: я буду преступницей, а ты так, соучастником, и то с натяжкой.
Через пару минут она возвращается из погреба, а я достаю бокалы, наслаждаясь каждой секундой домашнего уюта: мы непринужденно проводим время вместе, под столом свернулся калачиком мой пес. Я бы хотел, чтобы это мгновение длилось всю жизнь, да вот только она может оборваться в любую секунду.
Вита чувствует мой страх.
– Это весело, а не страшно, – говорит она, пододвигая стул и кладя голову мне на плечо. – Я думаю, все получится. Прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз совершала что-то настолько смелое, теперь даже не терпится приступить.
– Не могу это представить, – говорю я. – Нет, не ограбление с тобой во главе – это с легкостью. Я про реальность, с которой нам придется столкнуться, и очень скоро. Не могу представить, что меня больше не будет существовать в этом теле, что я не увижу и не обниму тебя. Вот что страшно. И представить вечную жизнь я тоже не могу. Сейчас я этого хочу: больше всего на свете хочу заполучить время, которое мне задолжали. Но я не могу представить жизнь без мамы, Китти, Эллиота и… тебя. Не хочу чувствовать себя вне времени, пока все вокруг меняется до неузнаваемости. Наверное, в таком случае я бы просто спрыгнул с моста.
Долгое время Вита сидит неподвижно, ее лицо скрывают волосы.
– Давай сначала попробуем найти секрет, – наконец говорит она. – Не будем переживать о том, чего нет. Договорились?
– Договорились, – я и сам рад отогнать страх на пару драгоценных часов. – Так какая была твоя последняя дерзкая выходка? – спрашиваю я, почему-то воодушевленный тем, что Вита совершала очень глупые поступки и наверняка в чем-то облажалась.
– Ой, это было еще до Доминика, – она качает головой.
– Ты почти не говоришь о прошлом, – замечаю я. – Ну ты рассказываешь о самом важном и сложном, но… Не знаю, расскажи про свой университет. Как там обстояли дела?
– Там не было ничего особенного, – улыбается Вита. – Взрослые студенты очень благоразумны.
– А до университета? Какой ты была до Доминика?
Вита ненадолго задумывается.
– Всего боялась, и в то же время все меня интересовало, – улыбается она. – Я была немного безрассудной и безбашенной. Немного путешествовала, пробовала разные версии себя, пока не нашла ту, которая подошла. До Доминика менялось все и всегда, а потом я захотела, чтобы ничего не менялось. Наверное, решила остепениться.
– Я бы хотел остепениться, – произношу я, внезапно осознав это. – И, если получится, было бы здорово попутешествовать с тобой по миру.
– Думаю, оба желания вполне реальны, – отвечает Вита. – Возможно, я смогу показать тебе северное сияние в Арктике или розовое свечение заката за Тадж-Махалом. А еще можно поехать во Флоренцию и Милан посмотреть на работы старых мастеров. Я хочу показать тебе все, что видела сама.
– А ты переедешь ко мне в Йоркшир? – спрашиваю я. – Мне кажется, Лондон не для меня.
– Лондон – для всех, – говорит она. – Он мой извечный спутник, но, может быть, я и перееду. Или мы можем жить в больших, эксцентричных домах, разбросанных по миру.
– Можем заполнить их детьми, – смеюсь я и тут же закусываю губу, осознав свою ошибку. – Прости.
– Тебе не за что извиняться, – говорит Вита. – Бен, ты был бы замечательным отцом.
– Ну, буду замечательным дядей. Жаль, что я не испробовал всего того, что успела ты до тридцати лет, – я качаю головой.
– Я не говорила, сколько мне лет, – смеется она.
– Выглядишь моложе тридцати, – говорю я. – Хотя мне все равно, сколько тебе.
– Я старше тебя, – Вита слегка хмурится.
– Это всего лишь цифра, – я целую ее в морщинку между бровями. – Ты любила кого-нибудь до меня и Доминика?
Вита склоняет голову, задумавшись.
– Теперь я понимаю, что нет. Раньше я думала, что много раз влюблялась, но эти чувства не были подлинными. Это были идеи и мечты, чаще всего даже не мои. Если так подумать, я влюблялась только два раза в своей жизни, – она улыбается. – Любовники у меня тоже были, конечно. Среди них были и замечательные, и достаточно посредственные. Кто-то оставался надолго, кто-то на одну ночь. Был один, который хотел оставить меня себе, держа в клетке, словно птицу, и был тот, кто хотел меня, потому что… ненавидел. Он причинял мне боль. – На этих словах ее лицо мрачнеет. – Тогда я стала осторожней.
– Ты пробовала все, что предлагала тебе жизнь, – говорю я. – А я в это время сидел за своим столом.
– Тебя это задевает? – спрашивает Вита.
– Нет, – честно отвечаю я. – Ты принадлежишь только самой себе. Это одна из причин, почему я тебя люблю.
– После непростого детства я долго заживляла раны, прежде чем смогла по-настоящему полюбить. Полюбить так, чтобы быть готовой отдать все ради любимого, – она выдерживает паузу, отпивает вина. – Я благодарна тому, что способна на это. Благодарна за Доминика и за тебя, Бен. Настоящая, хрупкая любовь редко встречается. Познать ее хоть раз за жизнь – благословение, дважды – чудо.
– Я уже думал, что со мной это никогда не случится, – осторожно говорю я. – Жил так, словно любовь могла происходить только с другими. Я пытался пару раз вступить в отношения, но из этого ничего толкового не выходило. До этого времени – до тебя – я не знал, чего мне не хватало. Так тяжело осознавать, что если не случится что-то невероятное и моя линза ничего не найдет, то у меня не будет целой жизни с тобой. Тяжело и бояться, и надеяться одновременно. С другой стороны, я рад, что познал это чувство и теперь знаю, каково это – любить тебя.