Роуэн Коулман – Отныне и навсегда (страница 33)

Мы переплетаем пальцы и останавливаемся в миллиметре друг от друга; все, что я вижу, – это отражение в ее глазах; все, что я чувствую, – это прикосновение ее кожи к моей.

– Я боюсь завтрашнего дня, – говорю я. – Вдруг получится так, словно я пробудился ото сна и понял, что все не по-настоящему?

– А я не боюсь, – говорит Вита, прежде чем поцеловать меня. – Лучшие приключения начинаются с неизвестности.

Позднее Вита засыпает на моей груди, а Пабло сворачивается калачиком у подножья кровати на старом одеяле, которое она для него нашла. Все это кажется каким-то сюрреалистичным, похожим на сон в лихорадочном бреду. Вероятность провала так высока, что у меня не должно оставаться надежды. Но вдруг план сработает и мы сможем навсегда остановить часы моей жизни?

Я ненадолго разрешаю себе помечтать о будущем, в котором можно отпустить страх, охвативший каждую клетку моего тела и не отступающий даже в счастливые моменты, и где нет места неопределенности. Правильно ли забирать этот приз себе, когда столько людей в мире сталкиваются с потерями? А вдруг он поможет человечеству и станет началом, рассветом новой, улучшенной эры? Открытие, которое положит конец болезням, если не самой смерти. Никогда не умирать, не видеть конца. Меня переполняет страх, но в этот раз он не станет помехой на моем пути. Я могу умереть через несколько минут, и эта тень угрозы заслоняет собой все остальное.

Наша идея – чистой воды безумие, я знаю. Прекрасная, сумасшедшая и невообразимая миссия, обреченная на провал. Но это неважно, пока во мне остается крошечная капля надежды на то, что завтра наконец начнется моя бессмертная жизнь.

VII

Пусть другие вспоминают тучи и дожди,

Мы будем считать лишь солнечные дни.

Глава сорок первая

Забрать картину с выставки не так-то просто. На самом деле такими полномочиями наделены только владелец и страховой агент. Поэтому остается лишь один способ, мысли о котором повергают меня в ледяной ужас. Я вспоминаю себя в те опасные годы войны, когда я пробиралась через лес, чтобы подорвать нацистские воинские поезда. Тогда последствия были куда серьезнее и охватывали гораздо больше людей. Сейчас под угрозой только я, моя работа и, быть может, справка о наличии судимости.

Мне нужно временно повредить Прекрасную Ферроньеру, чтобы на ночь ее забрали на консервацию. Когда мастерские опустеют и все, кроме охраны, уйдут, я зарегистрирую Бена с его оборудованием как страхового агента, и у нас будет время до рассвета, чтобы раскрыть секрет картины. Придется рискнуть собой и своей карьерой, но иного пути нет. И потом, и то и другое существует только ради того, чтобы разгадать загадку. Жизнь за пределами этой истории я пока не могу представить.

Нужно дождаться позднего вечера.

Стоило мне появиться на работе, как Анна тут же настигла меня у рабочего стола.

– Привет, ну как, чувствуешь себя обновленной? – спросила она.

– Еще как, – ответила я. – Замечательно отдохнула.

Не говорить о Бене было сложно. Когда я не с ним, мне постоянно хочется произносить его имя, думать о его лице и теле, вспоминать, как он растянулся своими длинными конечностями у меня на кровати и выгибался под моими прикосновениями. Я кивнула, пытаясь скрыть радость за невозмутимым выражением лица, которое так усердно старалась сохранять.

– Кажется, тут замешана любовь, – с улыбкой сказала Анна. – По тебе видно.

– Если я скажу, что ты права, сможешь обойтись без вопросов? Для меня самой это в новинку.

– Эх, молодость, любовь… Ладно, не буду выпытывать… по крайней мере, сегодня, – ответила она.

Когда мне придется уйти, я буду скучать по Анне. А уйти мне придется, хотя бы на пару десятков лет. Так я поступаю почти всю свою жизнь: с того момента, как построила этот дом и назвалась мадам Бьянки, и до тех пор, пока послезавтра кому-то не придется потерять свою работу, и я настою на том, что это должна быть я. Но, как сказала бы я-мадам Бьянки: «Я не прощаюсь, а говорю “до свидания”».

Я часто гадала, посмотрит ли кто-нибудь на портрет моей прошлой инкарнации в вестибюле и скажет: «Вы же совершенно одинаковые». Не считая того раза с семьей Бена, такого еще никогда не происходило. Даже когда я стою рядом с Прекрасной Ферроньерой и Бен переводит взгляд с нее на меня, он не замечает сходства. Когда в истину сложно поверить, она становится невидимой. Странно, что люди так охотно предпочитают понятную им ложь.

Остаток дня я занималась отчетами, стараясь облегчить жизнь тому, кто сменит меня на этой должности мечты. Я думала, что пришла сюда исключительно ради ответов, но в итоге полюбила эту работу. Мне нравилось с головой погружаться в такое количество красоты и знаний. Я полюбила даже свой простенький уголок – офис куратора с заурядным столом у длинного элегантного окна. В этой же комнате я развлекала герцогов и принцев, немного напоминая горничную, ставшую королевой. Мадам Бьянки была своего рода революционеркой, но сейчас она радуется и гордится тем, что отложила свои шелка и драгоценности и заслужила право сидеть в этом скромном офисном кресле на колесиках. Женщина, которой я стала, была создана здесь, и этот уголок был таким же моим домом, как и весь огромный особняк. Но скоро нам снова придется попрощаться.

Еще одна ночь, и галерея уйдет в прошлое. Она была моей тихой гаванью и прибежищем, тем из немногих мест, где мне было спокойно. Но, как это обычно бывает, пришло время двигаться дальше.

В моем кармане припрятан маленький баллончик с водорастворимой аэрозольной краской. Я рассчитала время так точно, насколько это было возможно. И теперь, дождавшись часа, когда на выставке после окончания рабочего дня будет больше всего посетителей, начинаю пробираться через толпы, разглядывающие картины. Киваю охраннику, проходя мимо него, и ныряю в гущу людей, беззвучно моля о прощении. Это будет не первое посягательство на картину в галерее, успокаиваю я себя. Суфражистка Мэри Ричардсон изрезала картину «Венера с зеркалом» в знак протеста против ареста миссис Панкхерст. Она никогда не закрывала глаза на жестокость и разногласия из-за страха. Нужно воззвать к ее духу. Еще были экоактивистки, вылившие на полотно Ван Гога суп. Я считаю, что есть более удачные цели, на которых они могли бы выместить свою ярость, но они с самого начала знали, что не испортят картину навсегда. Я тоже это знаю.

То, что планирую я, куда менее разрушительно, чем суп, и абсолютно точно временно. И все равно мне плохо – даже ужасно, – но я напоминаю себе, что это может помочь спасти жизнь.

Однако, как только наступает подходящий момент, все мои оправдания испаряются. Я разворачиваюсь и быстро покидаю выставку. Выйдя из галереи на горячий, сухой воздух Трафальгарской площади, пропитанный выхлопными газами, я начинаю заглатывать его так, словно это нектар.

Что я творю? Тащу Бена за собой, одержимая навязчивой идеей найти ответы, которые не смогла обнаружить даже после стольких лет поисков? Если ничего не получится, для меня ровным счетом ничего не изменится, а для него? Время, когда магия и наука объединились на несколько коротких десятков лет, давно прошло. Когда-то легенду считали правдивой, но что, если секрета больше нет? Утром я оставила Бена дома, вселив в него надежду без всякого объяснения причин. Если я его подведу, то не смогу с этим жить, вот только по иронии судьбы все равно придется.

До того, как в моей жизни появился Бен, я не думала о будущем, только о настоящем. Я выживала день ото дня, и моей силы воли хватало ровно на то, чтобы оставаться на плаву следующие двадцать четыре часа. Если я сдамся, вернусь домой и сообщу Бену, что передумала и не могу на это пойти, что он скажет? Вероятнее всего, поймет меня и утешит. И сколько бы времени нам ни осталось, он будет жить на полную, притворяясь, что не замечает тиканья часов, ведущих обратный отсчет.

А вот я уже слышу бесконечное эхо времени, в котором его нет.

В этот момент ко мне приходит осознание, что я не могу сдаться. Я готова на что угодно, лишь бы сохранить ему жизнь, – даже на такой безнадежный поступок, как порча портрета, который столь много для меня значит. Я делаю глубокий вдох и возвращаюсь в переполненные выставочные залы.

Люди небольшими группками собираются у портретов, решительно настроенные рассмотреть каждую работу. Возможно, это их единственный шанс оказаться лицом к лицу с Леонардо. С другой стороны, здесь также присутствуют соревновательный дух и даже клаустрофобия: нет времени задерживаться или стоять и пялиться. Это постоянное движение усложняет дело. Я осматриваюсь, отмечая многочисленные камеры видеонаблюдения, контролирующие каждый угол.

Спрятав руки в карманы и дожидаясь подходящего момента, я позволяю медленному течению толпы унести меня. Стараюсь держаться в глубине толпы, вполуха слушая нашего экскурсовода Риту, рассказывающую историю каждой картины.

Когда моя группа останавливается перед Прекрасной Ферроньерой, я поворачиваюсь к ней спиной, будто бы наблюдая за экскурсоводом. Почувствовав, что движение возобновляется, делаю шаг назад и от бедра выпускаю быструю, небольшую струю краски на картину позади себя.

Я иду дальше, ожидая услышать крики ужаса, но ничего не происходит. Рита продолжает двигаться вперед, толпа следует за ней. Никто не заметил мой акт вандализма. С бешено колотящимся сердцем я бросаю взгляд на Прекрасную Ферроньеру и с облегчением отмечаю, что в основном краска попала на стену и слегка на раму. Этого как раз достаточно, чтобы на ночь ее забрали на реставрацию.