Роуэн Коулман – Отныне и навсегда (страница 15)

Внезапно она поворачивается ко мне.

– Если усердно тренироваться, можно заставить один момент длиться вечно.

– Как? – спрашиваю я.

– Просто держись за него. – Ее темные глаза пристально смотрят на меня. – Когда ты счастлив, когда все хорошо или когда ты в ожидании чего-то, прочувствуй этот момент и держись за него так долго, как можешь. Запомни все до деталей: тепло ли было, чем пах воздух. Почувствуй, как под тобой движется поезд, запомни все, и тогда много дней спустя в любой момент ты сможешь сказать: «Я здесь был, я был счастлив, и это было по-настоящему», – она полувздыхает. – Забавно, но только после встречи с тобой я вспомнила, как это делается.

– Со мной? Почему именно со мной? – За последние несколько дней я уже тысячу раз задавался вопросом «Почему я?», но в этот раз все иначе. Сейчас за этим вопросом прячется надежда.

– Просто потому, что ты это ты, – говорит Вита. – Я забыла, как это делается, но ты мне напомнил. Спасибо тебе.

Никто из нас больше не произносит ни слова, пока поезд не подъезжает к станции, где нам нужно пересесть на другую линию. Удивительный и волшебный момент ушел в прошлое, но все равно остался моим. Порыв теплого воздуха, очертания Лондона – города из сверкающего стекла – на фоне фиолетового неба, голос Виты, мягкий и чистый, наклон ее головы, водопад волос и свет в глазах. Это воспоминание останется со мной навсегда.

Оставшуюся часть дороги мы сидим рядом в уютной тишине. В отражении окна я вижу фигуру девушки, ее распущенные волосы, бледный овал лица и наши соприкоснувшиеся плечи. Мы не знаем, свела нас судьба или случайность, но в данный момент это не имеет значения. Сейчас мне хватает того, как Вита опирается на меня, пока мы молча продолжаем ехать.

Глава двадцать вторая

Мой отец был строг и глубоко религиозен, но не из-за любви или веры. Его преданность проистекала из страха. Он так боялся попасть в ад, что почти всю жизнь платил за место на небесах. Он отдал деньги в обмен на вечную жизнь и отдал свою четырнадцатилетнюю дочь влиятельному человеку, чтобы выплатить долг. Каким-то образом это казалось ему логичным, для меня же до сих пор загадка, что творилось в его голове.

Понимание того, кто я и что я готова принять от других людей, менялось с течением времени. Времени, которое, представляясь бесконечным, проносилось за долю секунды. За последние пятьсот лет было несколько прекрасных моментов, заставивших меня поверить в то, что люди достигли необратимого прогресса. Но каждый раз великолепие, созданное усилиями одного, рушилось стараниями другого.

Если я проживу еще пятьсот лет, свидетелем каких новых ужасов и чудес мне придется стать?

Я почти не знала своего отца при жизни. Если бы меня спросили в детстве, я бы ответила, что люблю только его и Бога, даже после того, как он сделал меня любовницей старика.

Что касается моего отца, деньги и молитвы не могли предотвратить превращение в прах. А Бог, если он вообще существует, должен меня ненавидеть, ведь я – насмехательство над природой. Я – то чудовище, что живет во снах и кошмарах. Я – Бессмертная.

Сидя рядом с Беном в поезде, я думаю: если бы он был знаком с настоящей мной, захотел бы – смог бы – узнать меня, как это сделал Доминик?

Мы замедляем шаг и останавливаемся на углу Лоуэр-Джон-стрит и Брюэр-стрит. Здесь наши пути расходятся. Вечер выдался теплым, мы купаемся в его розоватом свечении. На улицах все еще оживленно. Люди обходят нас, придерживаясь собственного маршрута и при этом оставаясь единым целым. Тротуар все еще хранит тепло минувшего дня.

Когда Бен передает мне деревянную шкатулку, его рука касается внутренней части моего запястья, и в этот миг мое тело, одинокое уже многие годы, охватывает горячее желание.

Никто не двигается.

– Можно задать личный вопрос, прежде чем ты уйдешь? – спрашивает Бен, опустив взгляд и засунув руки в карманы. Я киваю. – Твой муж знал, что умрет?

Мне требуется время, чтобы подобрать слова.

– Он был человеком, который всегда ожидал смерти, – наконец отвечаю я. – Постоянно рисковал своей жизнью, когда был здоров и силен, а я сходила с ума от беспокойства. Он ничего не боялся, даже в те моменты, когда любой здравомыслящий человек испугался бы. Наверное, я всегда знала, что он не останется со мной надолго. – На секунду прикрываю глаза, пораженная вспышкой боли. – Когда он заболел, то был ужасно раздосадован тем, что умирает не в бою, а дома со мной, держащей его за руку.

– Понимаю, – говорит Бен.

– Он был живым настолько, насколько это вообще возможно, – я улыбаюсь, думая о Доминике и его черных, искрящихся смехом глазах. – А еще ласковым, смешным и романтичным.

Мы снова на какое-то время замолкаем.

– И как ты справлялась после его ухода? – внезапно спрашивает Бен и тут же одергивает себя: – Если я захожу слишком далеко, скажи. Просто… С тобой так легко говорить. – Он засовывает руки в карманы, глядя себе под ноги. – Тебя как будто ничем не удивить. Знаю, у меня не очень хорошо получается изъясняться, – он смотрит на темнеющее небо. – Я переживаю насчет мамы и Китти. Не знаю, как они это перенесут.

– Плохо перенесут, – говорю я ему. – Потому что они тебя любят. А потом найдут способ двигаться дальше и в конце концов даже снова будут счастливы… потому что они тебя любят.

– Не знаю, хочу ли я, чтобы они были абсолютно счастливы, – произносит Бен с печальной улыбкой. – Как-то это грубо. Пусть хоть поплачут раз в месяц – вполне подходящая скорбь.

Неожиданно нас окружает толпа подвыпивших девушек, распевающих Адель. На мгновение улицу заполняет свет от блесток, а затем они исчезают, а их голоса эхом разносятся на Голден-сквер.

– А что насчет тебя? – спрашивает Бен, доставая из моих волос серпантин. – Ты снова счастлива?

– Я довольна, – говорю я. – Поэтому…

– Поэтому? – осторожно спрашивает Бен, пока я принимаю решение.

– Я не все тебе рассказала, – даже сейчас, произнося эти слова, я не уверена, что поступаю правильно. Наши взгляды встречаются. – Не хочу обнадеживать тебя почем зря. Да, я сказала, что в Прекрасной Ферроньере, скорее всего, ничего не найти, но это не совсем правда. Я все еще думаю, что в ней скрывается секрет бессмертия, и я хочу его раскрыть.

– Правда? – спрашивает он, но не с насмешкой или недоверием, а с интересом и надеждой. От его лица, выражающего одновременно желание мне поверить и страх, что ничего не получится, все внутри сжимается. Если мы двинемся вперед вместе, его сердце окажется в моих руках, но даже при таком раскладе не попытаться я боюсь больше.

– Если хочешь, можем заняться этим вместе.

– Ты серьезно?

– Может, это невозможно, – осторожно говорю я. – Может, это знание было утеряно или спрятано, или его нельзя понять. Как тогда, с электричеством – наши предки сочли бы нашу обыденную жизнь колдовством, не иначе. То, что сейчас мы считаем научной фантастикой, будет привычным делом через много лет. И насколько мне известно, лучше всего умел предвидеть будущее не кто иной, как Леонардо да Винчи, – я умолкаю, чтобы перевести дыхание. – Я пытаюсь сказать, что если ты готов принять тот факт, что мы, скорее всего, потерпим неудачу, то присоединяйся к прохождению этого квеста. Возможно, – я перехватываю шкатулку поудобнее, – возможно, я смогу найти способ поставить твою линзу перед Прекрасной Ферроньерой.

Бен резко втягивает воздух и обхватывает себя руками в попытках подавить непроизвольную дрожь.

– Тогда увидимся завтра?

– Да, – он вздрагивает.

– Ты как, в порядке? – спрашиваю я.

– Да, более чем, – отвечает он. – Просто не знал, какой, оказывается, пугающей может быть надежда.

Глава двадцать третья

Вокруг меня кружится Лондон; я в объятиях освещенной неоном галактики, я ее центр, и не существует ничего, кроме «сейчас». Ни лет, предшествовавших этому моменту, ни лет, которые могут и не наступить. Есть только «сейчас». Если я хоть что-то смогу оставить своим близким, тогда пусть это будет понимание.

Когда я несся к электричке до Лондона, то пытался сбежать от того, от чего сбежать нельзя. Я оставил на станции какую-то версию меня, наблюдающую за тем, как я уезжаю.

Мужчина, сознательно выбравший одиночество. Все женщины, встречавшиеся с ним, описали бы его как рассеянного и отстраненного. Мужчина, который не верил в отношения, потому что рос в руинах чужого брака. Мужчина, который упорно работал, стараясь обеспечить себе будущее, и никогда не сомневался, что доживет до этого дня, хотя до цели постоянно оставались то год, то месяц, то неделя… Мужчина, который отрекся почти от всех связей и сетей, добровольно уединившись в чистых комнатах и бескрайних, пустых небесах. Не знаю, кто должен был заставить меня начать жить, но у приближающейся смерти это точно получилось. У нее и у Виты.

Надо быть осторожным и не превращать это все в сказку, не вовлекаться в вымысел после жизни, построенной на прозаичной практичности. Нельзя убеждать себя в наличии связи между моим порывом приехать в Лондон, случайно обнаруженным плакатом и Витой. Скорее всего, она единственная во всем этом мире верит, что существует секрет бессмертия, который в какой-то фантастической вселенной сможет спасти меня от печальной участи.

Я так отчаянно желаю, чтобы это оказалось правдой. Но, как бы мне ни хотелось упасть в кроличью нору и стать полноправным жителем Страны чудес, нужно отойти от края пропасти и напомнить себе, что пусть вера Виты убедительна и привлекательна, ее мечта несбыточна. Не будет никакого чудесного спасения в последний момент, но это нормально, потому что следовать за Витой я готов по другой причине.