Ростислав Тункин – Шёпот за стенами (страница 4)

Были командой.

Макс откладывает объектив, берет в руки другой инструмент – штангенциркуль. Разводит губки, сводит обратно. Металл холодный, точный. В отличие от людей, инструменты не врут. Не обещают того, что не могут выполнить. Не умирают в самый неподходящий момент.

"Черт возьми, Лиза", – думает он, продолжая играть со штангенциркулем. "Зачем ты втянула нас в это дерьмо?"

Но он знает зачем. Деньги. Всегда деньги. Проект на грани краха, счета не оплачены, кредиторы звонят каждый день. И тут появляется Лиза со своими горящими глазами и рассказами про проклятый дом. "Последний шанс", – говорит она. "Настоящий материал".

Настоящий материал. Макс усмехается, но без веселья. Он знает, что такое настоящий материал. Настоящий материал – это когда твой брат врезается в отбойник на скорости сто двадцать километров в час, и ты смотришь на это из-за ограждения, не в силах ничего изменить.

Штангенциркуль выскальзывает из рук, падает на бетонный пол с металлическим звоном. Звук резкий, неожиданный. Макс наклоняется, чтобы поднять инструмент, и взгляд его падает на нижнюю полку верстака. Там, за банками с гвоздями и болтами, стоит коробка.

Картонная, потрепанная, с надписью "Миха" черным маркером. Макс поставил ее туда три года назад и с тех пор ни разу не открывал. Не мог заставить себя. В коробке – все, что осталось от брата. Личные вещи, которые родители не смогли выбросить, но и смотреть на которые не могли.

Сейчас коробка словно притягивает взгляд. Макс выпрямляется, отряхивает штангенциркуль, кладет его на место. Но глаза продолжают возвращаться к коробке. Словно она излучает какое-то невидимое поле.

"Не надо", – говорит он себе. "Не сегодня".

Но руки уже тянутся к коробке. Вытаскивают ее из-под верстака, ставят на столешницу. Картон мягкий от времени, углы потрепаны. На крышке – пятно от кофе, которое Миха поставил еще при жизни.

Макс открывает коробку.

Запах. Сразу же – запах. Не бензина и масла, а чего-то другого. Одеколон "Тройной", которым пользовался Миха. Запах кожи мотоциклетной куртки. Запах жизни, которая оборвалась слишком рано.

В коробке – фотографии, документы, мелочи. Зажигалка с выгравированным черепом. Браслет из черной кожи. Медаль за третье место в любительских гонках. И в самом углу, завернутый в старую футболку – мотоциклетный шлем.

Макс достает шлем, поворачивает в руках. Красный, с черными полосами – в тон мотоциклу. На затылочной части – царапина. Глубокая, неровная, от асфальта. Последний след последней гонки.

Память бьет как удар молнии.

Трасса. Солнце слепит глаза, несмотря на темные очки. Запах горячего асфальта и выхлопных газов. Рев моторов – не один голос, а хор, симфония скорости и адреналина.

Макс стоит за ограждением, в руках – секундомер и блокнот. Он не участвует в гонке – травма колена, полученная месяц назад, еще не зажила. Но Миха участвует. Миха на своей красной "Ямахе", в красном шлеме, уверенный и безрассудный.

"Не гони как сумасшедший", – сказал ему Макс перед стартом. "Это же любительские соревнования, не чемпионат мира".

"Расслабься, братан", – ответил Миха, застегивая шлем. "Я знаю, что делаю".

Знал ли он?

Старт. Мотоциклы срываются с места, как освобожденные хищники. Миха идет четвертым, но Макс знает – он не останется на четвертом месте. Миха не умеет быть вторым. Не умеет проигрывать.

Первый круг. Второй. Миха поднимается на третье место. Обгоняет соперника на внешнем радиусе поворота – рискованный маневр, но чистый. Макс улыбается, отмечает время в блокноте.

Третий круг. Миха идет вторым. До лидера – метров пятьдесят. Макс видит, как брат наклоняется ниже над рулем, как "Ямаха" прибавляет скорость на прямой.

"Не торопись", – шепчет Макс. "Еще семь кругов впереди".

Но Миха торопится. Он всегда торопился. Жил так, словно время могло закончиться в любую секунду.

Четвертый круг. Связка поворотов перед главной трибуной. Миха идет по внутреннему радиусу, пытается проскочить между лидером и бордюром. Места мало. Очень мало.

Макс видит все как в замедленной съемке. Колесо "Ямахи" касается колеса соперника. Легкое касание, почти незаметное. Но на скорости сто двадцать километров в час легких касаний не бывает.

Мотоцикл Михи дергается влево. Потом вправо. Брат пытается удержать равновесие, но физика неумолима. "Ямаха" идет юзом, задняя часть обгоняет переднюю.

Время останавливается.

Макс видит лицо брата через прозрачный визор шлема. Не страх – удивление. Чистое, детское удивление. Словно Миха не может поверить, что это происходит именно с ним.

Потом мотоцикл переворачивается.

Звук – не рев мотора, не визг тормозов. Звук ломающегося пластика, скребущегося по асфальту металла. Звук, который врезается в память навсегда.

Миха летит отдельно от мотоцикла. Кувыркается в воздухе, руки и ноги раскинуты под неестественными углами. Красный шлем мелькает на фоне голубого неба.

Падение длится вечность. И одну секунду.

Удар об отбойник. Глухой, окончательный звук. Тело Михи обмякает, как тряпичная кукла. Одна рука вывернута так, что локоть смотрит не туда, куда должен. На шлеме появляется трещина.

Тишина.

Даже моторы других мотоциклов кажутся приглушенными. Макс стоит за ограждением, сжимая в руках секундомер, и не может пошевелиться. Не может дышать. Не может поверить.

"Миха", – шепчет он. Потом громче: "Миха!"

Но брат не отвечает. Лежит неподвижно у отбойника, и красный шлем больше не кажется красивым. Теперь он выглядит как пятно крови на сером бетоне.

Макс моргает, возвращается в настоящее. Шлем все еще в его руках, царапина все еще на затылочной части. Но теперь она кажется не просто повреждением, а шрамом. Отметиной последних секунд жизни.

Он ставит шлем обратно в коробку, но руки дрожат. Почему он не остановил Миху? Почему не сказал что-то более убедительное? "Не гони как сумасшедший" – разве это было достаточно серьезно? Разве он не знал, что брат его не послушает?

Знал. Конечно, знал. И все равно отпустил.

Макс роется в коробке дальше, пытаясь отвлечься от воспоминаний. Фотографии – их детство, первые мотоциклы, совместные поездки. Документы – права, страховки, справки. И в самом низу, под стопкой писем от девушек Михи – тонкая тетрадь в клетку.

Дневник.

Макс берет тетрадь в руки, переворачивает. На обложке – надпись шариковой ручкой: "Личное. Не читать!" Знакомый почерк, размашистый и небрежный. Почерк человека, который всегда торопился жить.

Когда пальцы касаются обложки, Макс ощущает странное тепло, исходящее от бумаги. Не обычное тепло от прикосновения рук – что-то другое, более глубокое. Словно тетрадь сохранила частичку жизни своего владельца. Ощущение мимолетное, едва заметное, и Макс списывает его на нервное напряжение.

Открывать дневник – это предательство. Вторжение в чужую душу, даже если эта душа принадлежала самому близкому человеку. Миха никогда не показывал дневник, значит, не хотел, чтобы его читали. Даже после смерти это право остается за ним.

Но руки уже открывают тетрадь.

Страницы шелестят под пальцами, и Макс замечает, что бумага кажется необычно живой. Не просто теплой – словно под тонким слоем целлюлозы бьется слабый, едва различимый пульс. Он останавливается, прислушивается к собственным ощущениям, но пульс исчезает. Наверное, это его собственное сердцебиение отражается в кончиках пальцев.

Первые записи – обычные. Планы на выходные, размышления о мотоциклах, жалобы на работу. Почерк ровный, строчки аккуратные. Но чем дальше, тем более нервным становится написание. Буквы пляшут, строчки съезжают, некоторые слова зачеркнуты и переписаны.

Макс листает страницы, ищет что-то конкретное, сам не зная что. И находит.

Запись датирована за неделю до аварии.

Когда взгляд Макса падает на эту конкретную страницу, буквы на мгновение словно оживают. Не сильно – просто легкое дрожание, как от усталости глаз или плохого освещения. Он моргает, и текст снова становится четким, но ощущение остается: словно слова пытались что-то ему сказать.

"Опять этот сон. Уже третью ночь подряд. Я стою на пустой дороге, вокруг – лес. Старый, темный, как в сказках про Бабу-ягу. И в глубине леса – дом. Обычный деревенский дом, но что-то в нем не так. Окна как глаза, а дверь как рот. И он зовет меня. Не голосом – как-то по-другому. Изнутри. Словно что-то во мне откликается на этот зов.

Я иду к дому, хотя не хочу. Ноги движутся сами. Чем ближе подхожу, тем страшнее становится. Но и тем сильнее зов. Как наркотик – знаешь, что вредно, но не можешь остановиться.

Дохожу до крыльца. Поднимаюсь по ступенькам. Они скрипят под ногами, как старые кости. Дотрагиваюсь до ручки двери – она ледяная, обжигает пальцы. Но я все равно поворачиваю ее.

И тут просыпаюсь.

Каждый раз в одном и том же месте. Никогда не вижу, что за дверью. Но знаю – там что-то ждет. Что-то, что связано со мной. Что-то важное.

Может, это знак? Может, мне действительно нужно найти этот дом?"

Читая описание дома, Макс чувствует, как буквы слегка пульсируют в такт его сердцебиению. Эффект почти незаметный – можно списать на игру света или на то, что глаза устали от мелкого почерка. Но каждый раз, когда он читает слово "дом", текст словно оживает на долю секунды.

Макс перечитывает запись еще раз. Потом еще. Описание дома – оно знакомо. Слишком знакомо. Обычный деревенский дом с чем-то неправильным в пропорциях. Окна как глаза. Дверь как рот.