Ростислав Тункин – Лабиринт отголосков (страница 2)

Но чернила растекаются, формируют не слова, а карту. Карту, которая одновременно является схемой моего мозга, планом университета, диаграммой вселенной. Линии соединяют точки, которые могут быть нейронами, аудиториями, звёздами. Всё связано со всем, и связи пульсируют, как живые.

"Эва," – говорит он, не поднимая головы от блокнота. "Ты опять думаешь слишком много."

"Я думаю ровно столько, сколько нужно," – отвечаю я.

"Для чего нужно?"

"Чтобы понять."

"Понять что?"

Смотрю на аудиторию, которая смотрит на меня, которая есть я, смотрящая на себя. Рекурсия углубляется с каждым уровнем осознания. Зеркала, отражающие зеркала. Мысли, думающие о мыслях. Сомнения, сомневающиеся в сомнениях.

"Чтобы понять, что понимание невозможно," – говорю я, и аудитория взрывается аплодисментами, которые звучат как шелест страниц, как биение сердца, как тишина между ударами.

На доске за моей спиной появляются слова, хотя я не писала их. Почерк мой, но из будущего, которое уже произошло, или из прошлого, которое ещё случится:

COGITO ERGO DUBITO Я мыслю, следовательно, сомневаюсь

DUBITO ERGO SUM Я сомневаюсь, следовательно, существую

SUM ERGO COGITO Я существую, следовательно, мыслю

∞

"Но что," – спрашивает Лия-которая-все-студенты, поднимая руку, которая одновременно молодая и старая, – "если существование – это просто побочный эффект сомнения? Что, если мы существуем только в зазоре между уверенностью и неуверенностью?"

Хочу ответить, но понимаю, что ответ уже дан, всегда был дан, в самом вопросе. Мы существуем в вопросах, не в ответах. Мы – это промежуток между словами, пауза между мыслями, сомнение между уверенностями.

Свет в аудитории начинает пульсировать. Нет, это не свет – это темнота между вспышками света, которая имеет текстуру, плотность, вкус металла и сожаления. Студенты растворяются, начиная с краев, как акварель под дождём. Их лица становятся размытыми, потом исчезают совсем, оставляя только эссенцию внимания, чистое слушание без слушателя.

Томас последний, кто исчезает. Перед тем как уйти, он поднимает голову от блокнота, смотрит на меня глазами, которые полны любви и печали, понимания и тайны.

"Эва," – говорит он, и его голос эхом отражается от стен, которых больше нет. "Ты всегда знала, что это произойдёт."

"Что – это?"

"Момент, когда реальность станет слишком тонкой, чтобы удержать все твои сомнения. Когда твоё философское любопытство прожжёт дыру в ткани бытия."

"Я не хотела…"

"Ты хотела. Всегда хотела. С того дня, как впервые прочитала Декарта и поняла, что сомнение – это единственная вещь, в которой нельзя сомневаться. Ты искала границы реальности. Теперь нашла их."

Но его уже нет, и я одна в аудитории, которая больше не аудитория, а внутренность моего черепа, вывернутого наизнанку. Стены покрыты синапсами, которые вспыхивают мыслями – мыслями, которые я думала, думаю, буду думать, никогда не думала, но могла бы подумать в других обстоятельствах.

Каждая мысль – это дверь. Каждая дверь – это выбор. Каждый выбор – это отказ от всех других выборов, которые существуют в параллельных реальностях, где я сделала другие решения.

Подхожу к доске, беру мел – он тёплый, пульсирующий, живой, как маленькое сердце. Дописываю формулу, которая была начата до меня или будет закончена после меня:

COGITO ERGO LABYRINTHUS Я мыслю, следовательно, лабиринт

Мел крошится в моих пальцах, превращается в прах, который был всегда прахом – прахом звёзд, из которых состоят наши тела, прахом мыслей, которые думают нас, прахом Томаса, развеянным над озером, где мы встретились, поженились, где он утонет через четыре часа и семнадцать минут, спасая ребёнка, которого у нас никогда не было, но который существует в реальности наших нереализованных возможностей.

Закрываю глаза. Открываю их.

Я в своей спальне. Цифровые часы показывают 3:33 – время, которое не время, момент между ночью и утром, между сном и бодрствованием, между жизнью и чем-то другим, что больше жизни и включает смерть как необходимую часть.

Рядом пустая половина кровати хранит форму тела, которого там нет четыреста тринадцать дней. Но форма не пустая – она полна отсутствия, которое имеет вес, температуру, запах. Отсутствие Томаса более реально, чем присутствие многих живых людей.

На тумбочке лежит блокнот. Мой почерк, но я не помню, чтобы писала эти слова:

"Первая лекция завтра. Не забудь: аудитория меняется в зависимости от вопросов, которые задаёшь. Студенты помнят то, чего не было, и забывают то, что было. Коридор длиннее с каждым днём, потому что пространство расширяется вместе с пониманием. Томас в первом ряду, но это не Томас. Это отголосок. Все – отголоски. Даже ты. Особенно ты."

Под текстом – та же диаграмма из концентрических кругов-квадратов-треугольников. Точка в центре смотрит на меня. Моргаю. Она моргает в ответ, как живое существо, заключённое в геометрию.

Телефон звонит. У меня нет стационарного телефона в спальне. Никогда не было. Но звонок настойчивый, требовательный, как зов судьбы.

Снимаю трубку, которой не существует, и слышу свой голос, но из другого времени:

"Пора возвращаться в лабиринт."

"Я никогда не уходила."

"Именно," – соглашаюсь я сама с собой. "Ты начинаешь понимать. Лабиринт – это не место, куда ты идёшь. Это состояние, в котором ты всегда была. Состояние сомнения в природе реальности. И сомнение – это единственная реальность, в которой мы можем быть уверены."

"А Томас?"

"Томас – часть лабиринта. Самая важная часть. Центр, вокруг которого всё вращается. Он умрёт сегодня, и его смерть откроет дверь, которая всегда была там, но была невидима."

"Дверь куда?"

"В понимание того, что смерть – это не конец истории. Это переход к новой главе. Главе, где любовь существует в формах, которые не ограничены физическим присутствием."

Линия обрывается. В тишине спальни слышу, как где-то далеко-близко звенит будильник. Время идти в университет. Время читать лекцию. Время входить в лабиринт, который я никогда не покидала, но который сейчас станет видимым.

Встаю, одеваюсь – чёрная водолазка, серая юбка, туфли, которые эхом отдаются в коридорах как отсчёт времени до момента, когда всё изменится. Смотрю в зеркало. Моё отражение смотрит в ответ, но на секунду раньше, чем я поворачиваю голову. Или на секунду позже. Время – это тоже лабиринт, где причина и следствие меняются местами, как танцоры в вальсе, который никто не ведёт.

На кухне кофеварка уже работает, хотя я её не включала. Кружка на столе – та самая, с конференции по феноменологии в Берлине, где я встретила Томаса. На ней надпись: "Cogito Ergo Sum" – "Я мыслю, следовательно, существую". Декартовская уверенность в реальности мыслящего субъекта.

Но когда наливаю кофе, надпись меняется: "Cogito Ergo Dubito" – "Я мыслю, следовательно, сомневаюсь". Потом: "Dubito Ergo Labyrinthus" – "Я сомневаюсь, следовательно, лабиринт". Потом символы, которые я не могу прочесть, но понимаю интуитивно: они говорят о конце, который является началом, о змее, пожирающей свой хвост, о мысли, думающей себя в бесконечной рекурсии.

Кофе на вкус как воспоминание о кофе. Как идея кофе в платоновском мире форм. Как сомнение в том, что кофе вообще существует независимо от сознания, которое его воспринимает.

Выхожу из квартиры. Коридор многоэтажки тянется дальше, чем должен, как и университетский коридор. Соседские двери пронумерованы неправильно: 31, 33, 32, ∞, 31 снова. За одной из них плачет ребёнок, которого у меня никогда не было, но который существует в реальности нереализованных возможностей. За другой Томас играет на фортепиано мелодию, которую сочинил для нашей свадьбы, но ноты расположены в обратном порядке, превращая свадебный марш в реквием.

Лифт приходит, не вызванный. Внутри зеркальные стены, отражающие меня в бесконечность. Каждое отражение немного отличается: разный возраст, разная одежда, разные шрамы от выборов, которые я сделала или не сделала в параллельных жизнях. Одна из меня держит ребёнка. Другая – урну с прахом. Третья – учебник, который я напишу через десять лет, если проживу их, если время линейно, если будущее – это не просто неправильно вспомненное прошлое.

"Какой этаж?" – спрашивает лифтёр, хотя секунду назад я была одна.

Поворачиваюсь. Это Маркус, но также Томас, но также я сама в мужском костюме, с бородой, которая растёт и исчезает, пока я смотрю.

"Вниз," – говорю я.

"Вниз – это относительно. Вниз от чего? К чему? В лабиринте направления условны."

"К началу."

"Начало – это конец, увиденный с другой стороны. Конец – это начало, которое забыло, что оно начало."

Лифт движется. Или мир движется вокруг лифта. Или движение – это иллюзия, и мы всегда были там, куда направляемся. Цифры на табло сменяются: 3… 2… 1… 0… -1… -∞… ∞… 3…

Двери открываются на университетскую парковку. Мой автомобиль на месте, но это не мой автомобиль. Это машина Томаса, которую продали после его смерти агенту по недвижимости, который не знал, что покупает не просто транспорт, а хранилище воспоминаний.

На заднем сиденье – детское кресло, которое мы купили в приступе оптимизма, но так и не использовали. На зеркале заднего вида – фотография нас троих: я, Томас, и размытое пятно, где должно быть лицо ребёнка, которого не было, но который существует в квантовом состоянии возможности.