Ростислав Тункин – Лабиринт отголосков (страница 1)

Ростислав Тункин

Лабиринт отголосков

Пролог: Cogito Ergo Dubito

Я мыслю, следовательно, сомневаюсь

Университетский коридор тянется дальше, чем позволяют законы евклидовой геометрии.

Я знаю это с той же уверенностью, с какой знаю таблицу умножения, дату своего рождения, вкус кофе, который пью каждое утро вот уже девять лет. Коридор третьего этажа философского факультета имеет длину ровно сорок семь метров – я измеряла его шагами в первый день работы, как делают все новые преподаватели, осваивая территорию. Но сегодня, идя к своему кабинету после лекции о природе восприятия, я насчитываю восемьдесят три шага, и конца всё ещё не видно.

Флуоресцентные лампы гудят на частоте, которая резонирует с чем-то глубоко внутри моего черепа – не болезненно, но навязчиво, как мелодия, которую не можешь выбросить из головы. Звук создаёт вибрацию в костях, и я чувствую, как каждая клетка моего тела настраивается на эту частоту, входит в резонанс с чем-то, что больше меня.

Считаю двери: 314, 315, 316… 317… 318… 319…

Аудитория 316 должна быть последней на этом этаже. Я читала в ней лекции три года, знаю каждую царапину на деревянной двери, каждое пятно на линолеуме. За 316 должна быть стена, окно, конец коридора.

Но дверь 319 проплывает мимо, как корабль в тумане.

Останавливаюсь, оборачиваюсь. Позади меня коридор сжимается в перспективе, как на картинах Де Кирико – те же двери, те же лампы, та же институциональная зелень стен, которую администрация упорно называет "успокаивающим шалфеем". Но что-то не так с геометрией. Углы слишком острые или слишком тупые – мой глаз, натренированный на философских текстах, замечает логические несоответствия в архитектуре.

Ты просто устала, – говорю я себе голосом Томаса. Мой муж всегда говорил это, когда я зацикливалась на деталях, которые не вписывались в общую картину. Весь мир не может быть неправильным, Эва. Скорее всего, это ты.

Но Томас мёртв уже четыреста двенадцать дней, шесть часов и двадцать три минуты.

Я считаю время не из мазохизма, а из философской привычки к точности. Смерть – это факт, который должен иметь координаты во времени и пространстве. Если я перестану считать, она может стать абстракцией, а абстракции легче отрицать.

Продолжаю идти. Дверь 320 появляется слева, хотя я уверена – уверена с той математической точностью, которая не допускает сомнений – что только что видела 318. На табличке написано: "Д-р Э. Лоренц. Прикладная онтология".

Это моя дверь, мой кабинет, но надпись неправильная. Я преподаю эпистемологию – науку о природе знания. Онтология изучает природу бытия. Разница фундаментальна: одна спрашивает "как мы знаем?", другая – "что существует?".

Хотя, если подумать глубже, где проходит граница между тем, что мы знаем, и тем, что существует? Может ли существовать то, что непознаваемо? Может ли быть познано то, что не существует?

Достаю ключ – тяжёлый, латунный, с узором, который меняется каждый раз, когда я на него смотрю. Сейчас это спираль, закручивающаяся внутрь себя, как галактика или раковина улитки. Секунду назад был лабиринт – простой, классический, с одним входом и центром. Замок поддаётся с мягким вздохом, как будто дверь выдыхает, впуская меня в пространство, которое больше, чем кажется снаружи.

Внутри мой кабинет, но не совсем. Книги на полках правильные – Декарт, Юм, Кант, Витгенштейн, Сартр – но корешки выцвели до оттенков, которых не существует в обычном спектре. Не серый, не коричневый, не бежевый, а что-то между, что мой мозг отказывается категоризировать. Цвет, который существует только в периферийном зрении, исчезает, когда смотришь прямо.

На столе лежит рукопись, которую я не помню, чтобы писала. Почерк мой – узнаю наклон букв, характерные завитки, привычку ставить точки как маленькие кружки. Но слова…

"Лабиринт не имеет центра, потому что центр везде. Каждый шаг внутрь – это шаг наружу. Каждая дверь, которую ты открываешь, закрывает другую в параллельной реальности. Ты думаешь, что ищешь выход, но ты ищешь вход. Вход в понимание того, что ты уже внутри. Ты всегда была внутри. С того момента, как начала думать о мышлении."

Под текстом – диаграмма, нарисованная той же рукой. Концентрические круги, но они также квадраты, и треугольники, и фигуры, для которых у геометрии нет названий. Формы, которые существуют в пространстве с большим количеством измерений, чем три. В центре – точка, которая пульсирует, хотя это невозможно на статичной бумаге.

Моргаю, и точка смотрит на меня в ответ.

Телефон звонит. Старый дисковый аппарат, которого здесь никогда не было – в моём кабинете стоит современный цифровой телефон с кнопками и дисплеем. Но дисковый аппарат звонит настойчиво, требовательно, как будто передаёт сообщение, которое не может ждать.

Поднимаю трубку, холодную и тяжёлую, и слышу свой собственный голос:

"Лекция начинается через пять минут. Студенты ждут. Ты опаздываешь на встречу с самой собой."

"Какая лекция?" – спрашиваю я себя, и абсурдность ситуации не кажется абсурдной. В мире, где коридоры меняют длину, а кабинеты – названия, разговор с собой по телефону – просто ещё одна аномалия.

"Ты знаешь какая. Ты всегда знала. 'Онтологический парадокс самосознания: может ли мысль думать себя?' Аудитория ∞."

"Аудитории с таким номером не существует."

"Не существует в линейной нумерации. Но существует в пространстве возможностей. Там, где встречаются все вопросы, которые ты боялась задать."

Кладу трубку. Рука дрожит – не от страха, от предвкушения. Что-то начинается. Что-то, что я ждала всю жизнь, не зная, что жду.

На двери моего кабинета номер изменился. Не 320, а символ, который похож на змею, кусающую свой хвост, но составленную из цифр, которые перетекают друг в друга: 3 становится 8, 8 становится 0, 0 становится 3… Уроборос из математики, вечность из арифметики.

В коридоре студенты. Но не обычные студенты – они идут строем, их лица размыты, как на фотографиях с длинной выдержкой. Некоторые из них – это я в разном возрасте. Вот мне двадцать два, первый год аспирантуры, глаза полны уверенности в познаваемости мира. Вот мне тридцать, день свадьбы с Томасом, белое платье, которое я выбирала три месяца. Вот мне пятьдесят – возраст, которого я ещё не достигла, седина в волосах, морщины от улыбок, которых ещё не было.

"Профессор Лоренц," – говорит студентка, и я узнаю Лию, хотя её лицо – калейдоскоп из всех лиц, которые когда-либо сидели в первом ряду моих лекций. "Мы готовы к последней лекции."

"Последней?"

"Первой," – поправляет другой студент голосом Маркуса, моего коллеги по кафедре, хотя ему здесь не место в это время дня. "Той, которая всегда была и всегда будет. Той, где вы объясните нам, почему мышление о мышлении создаёт бесконечную рекурсию, из которой нет выхода."

"Только вход," – добавляет третий голосом, который может быть моим собственным. "Вход в понимание того, что выхода не нужно искать, потому что лабиринт – это дом."

Иду за ними, потому что что ещё мне остаётся? Коридор разворачивается передо мной, как лента Мёбиуса – поверхность, которая не имеет внутренней и внешней стороны. Проходим мимо дверей, за которыми слышу отголоски лекций, которые я читала, буду читать, никогда не читала:

"…картезианское сомнение не может сомневаться в себе без самоутверждения…"

"…солипсизм опровергает себя в момент артикуляции, потому что требует языка, который предполагает существование других…"

"…если всё иллюзия, то иллюзия иллюзии – это реальность, но реальность чего?…"

"…время – это способ, которым сознание организует опыт, но что организует само сознание?…"

Каждый голос знаком – это я, читающая лекции в разных временах, разных реальностях, разных версиях университета. Все Эвы существуют одновременно, все исследуют одни и те же вопросы с разных сторон.

Аудитория ∞ находится там, где всегда была – в конце коридора, который не имеет конца. Двери открыты, как пасть, как вопрос, как начало предложения, которое никогда не будет закончено. Внутри амфитеатр, уходящий вниз и вверх одновременно, нарушающий законы перспективы и здравого смысла.

Ряды заполнены и пусты одновременно. Каждое место занято мной в разные моменты жизни, смерти, и состояний между ними. Я-ребёнок, который впервые задался вопросом "почему небо голубое?" и не удовлетворился ответом взрослых. Я-студентка, которая читала Канта в оригинале и плакала от красоты чистого разума. Я-жена, которая спорила с Томасом о природе реальности за завтраком. Я-вдова, которая ещё не знает, что станет вдовой через четыре часа и семнадцать минут.

Подхожу к кафедре. На ней лежит текст лекции, но слова плывут, перестраиваются, формируют новые смыслы с каждым взглядом:

"Добро пожаловать в онтологический парадокс." "Добро пожаловать в эпистемологическую ловушку." "Добро пожаловать в лабиринт сознания." "Добро пожаловать домой."

Открываю рот, чтобы говорить, и слышу, как все версии меня говорят в унисон, но каждая – разные слова, создающие полифонию смысла:

"Сегодня мы обсудим природу реальности—" "—природу знания—" "—природу сомнения—" "—природу природы—" "—природу того, кто задаёт вопрос о природе—"

В первом ряду сидит Томас. Он улыбается той улыбкой, которую я помню и не помню одновременно, потому что память – это тоже лабиринт, где каждое воспоминание изменяет то, что мы помним о воспоминании. Он делает заметки в блокноте, который я подарила ему на первую годовщину – кожаный, с его инициалами, выжженными золотом.