Ростислав Самбук – Счастливая звезда полковника Кладо (страница 4)

— Вот и выясните это, дорогой Ганс… А я все же доложу группенфюреру.

Выслушав доклад, шеф гестапо группенфюрер СС Генрих Мюллер шевельнулся в кресле и протянул руку. Беккенбауэр понял его без слов.

— Вот что было на этой пленке. Фотографии пяти самых важных документов ОКВ, и я предполагаю…

— Интересно что?

Но Беккенбауэр уже понял свой просчет.

— Я хотел сказать, что жду ваших указаний, группенфюрер.

— Сейчас же вылетайте в Гаагу. Не думаю, что Мертенс ждет вас, но следует обложить его гнездо. Займитесь этой фирмой, Беккенбауэр, и если вы выйдете на него…

Мюллер не досказал, но оберштурмбанфюрер знал, что именно тот имел в виду: за задержку агента такого ранга он получит рыцарский крест и чин штандартенфюрера.

— Сегодня вы действовали прекрасно, — старался не переборщить Мюллер, — и я доложу об этом рейхсфюреру. Следует выяснить всех, кто имел доступ к этим документам ОКВ.

Беккенбауэр не стал возражать, хотя был уверен, что дело это безнадежное: план «Барбаросса» был одной из величайших тайн рейха, но все же русские как-то узнали о нем.

— И вот еще что... — группенфюрер прищурил глаз, словно подмигивал Беккенбауэру. — В Брюсселе запеленгована рация, которая работает на Москву. На нее охотятся уже три недели. Выясните, нет ли связи между Мертенсом и брюссельским радистом?

Беккенбауэр едва успел пообедать — машина уже ждала его. Она быстро довезла оберштурмбанфюрера прямо до военного самолета, который тут же поднялся в воздух.

Собственно, Беккенбауэру можно было не спешить: агенты гаагского гестапо, окружившие дом, где размещалась фирма «Гомес», чуть ли не сразу убедились в тщетности своих надежд. Оба телефона фирмы — директора и секретаря — не отвечали, входная дверь была заперта. Беккенбауэр (он прилетел в восемь вечера) приказал вести наблюдение до утра. Но и утром Мертенс с его помощником не появились, поэтому оберштурмбанфюрер решил лично обыскать помещение.

Фирма «Гомес» занимала две просторные светлые комнаты, в кабинет директора вели массивные дубовые двери. Беккенбауэр постучал по ним костяшкой пальца — настоящий дуб, и чтобы взломать их, нужно минут пять, не меньше. За это время можно уничтожить что угодно…

Он сел в кресло директора и смотрел, как срывают в кабинете паркет, простукивают стены. Смотрел и дремал исподволь — вчерашний бурный день сказывался, да и на новом месте, как обычно, спалось плохо. Он заранее знал, что все их усилия напрасны, и понял это сразу, как только вошел сюда: здесь явно не хранили ни рации, ни секретных бумаг, а только официальные документы фирмы «Гомес».

Но и их стоило проанализировать. Конечно, Мертенс не дурак и уже замел все следы, однако случается всякое. Он знал десятки случаев, когда одно только слово из письма становилось неопровержимым доказательством и помогало распутать такие клубки, что все только диву давались.

Надо бы вызвать сюда Крейцберга. Без него не обойтись: Ганс — педант, а тут как раз нужны щепетильность и внимание.

Оберштурмбанфюрер пошевелился в кресле.

— Все эти бумаги, — похлопал он ладонью по полированной поверхности стола, — забрать и внимательно прочитать. Они нам еще пригодятся.

Началось это давно. Через несколько дней после нападения фашистской Германии на Советский Союз пункт радиоперехвата абвера в Кранце зарегистрировал новый передатчик. Едва удалось определить его пеленг: норд — 14 градусов.

«КЛС от ПТ-Икс», — так заканчивалась перехваченная радиограмма.

Вскоре неизвестная рация надолго замолчала, но через месяц стала вести чуть ли не регулярные передачи. Сотрудники абвера, наконец, точно определили ее местонахождение — Брюссель, а запеленговав КЛС, схватились за голову: рация вела передачи на Москву.

Расшифровать радиограммы ПТ-Икс так и не удалось: специалисты из функабвера[4] полагали, что для сокрытия текстов радист использовал метод, с помощью которого можно зашифровать до пяти тысяч средних по объему сообщений без повторения комбинаций цифр.

Несколько раций с такими же позывными — ПТ-Икс — заработали в районе Парижа, а также в Швейцарии. Для борьбы с ними была сформирована специальная команда гестапо, абвера и СД, которую возглавил лучший специалист РСХА[5] гауптштурмфюрер СС Гейнц Ланвиц. Команде подчинили первую роту радионаблюдения абвера, ее вооружили всеми техническими новинками, какие только имела имперская радиопромышленность. У специалистов Ланвица был даже индукционный пеленгатор, который реагировал не на сигналы рации, а на ее магнитное силовое поле.

Два радиовзвода «команды Ланвица» систематически, квадрат за квадратом прочесывали Брюссель. Мощные «Майбахи» с рамками пеленгаторов над кабинами кружили по городу, медленно продвигаясь к центру. Кроме них, в поисках участвовали радиопосты — изобретение «команды Ланвица». Замаскированные под ремонтные передвижные пункты компании «Пост-Бельжик», они стояли на улицах города, а переодетые в гражданское солдаты, делая вид, что ремонтируют телефонные кабели, на самом деле днем и ночью следили за эфиром.

Кольцо вокруг рации сужалось, но окончательно определить, где же именно работает ПТ-Икс, специалисты Ланвица так и не могли.

Неведомый радист работал виртуозно, по сложной схеме. Разные дни месяца имели свои часы передач, каждый выход — свою частоту. Время и частоты сдвигались по заранее определенной шкале — самые опытные операторы едва могли засечь сигнал. Бывало, что «Майбахи» передвигались за день всего на три-четыре десятка метров…

Ланвиц, чья резиденция была в Париже, специальным самолетом прилетел в Брюссель и приказал собрать операторов. Он стоял перед ними подтянутый, в безупречном мундире и сапогах, отражающих солнечные блики. Только что позавтракав, он выпил чашечку кофе и был доволен собой, ясным днем, наконец выдавшимся после долгих осенних дождей, и той властью, которой наделил его фюрер, вселившей в него уверенность и вознесшей над человеческим отребьем, которое составляло население этой бывшей когда-то столицы. Да, бывшей — всякие разговоры о бельгийском суверенитете Ланвиц считал пустопорожней болтовней. Он и сейчас хозяин здесь, а пройдет время, и империя распространится вдоль всего побережья — Атлантический океан будет лизать, как домашний пес, тело огромного «Третьего рейха».

Ланвиц стоял, расставив ноги и заложив большие пальцы обеих рук за пояс. Он улыбался, представив арийского великана, ступившего одной ногой в блестящем сапоге за Урал, другой — на Балканы и погрузившего одновременно руки в теплые воды Атлантики. Малейшего его движения хватило бы, чтобы утопить Англию, и они сделают это, ибо пока существует напыщенный Альбион, ни один истинный немец не может спать спокойно.

Пауза затягивалась, но Ланвиц, не замечая времени, мечтательно улыбался, и его улыбающееся лицо странно контрастировало с мрачными физиономиями подчиненных — эта пауза явно шла гауптштурмфюреру на пользу, потому что создавала напряженность и угнетала людей.

Глядя на них, Ланвиц нашел единственно возможные в такой ситуации слова. Точнее, он не искал их, они были продолжением тех мыслей об арийском великане, навеянные хорошим настроением и уверенностью в своих силах. Слова его сыпались, как удары, как пощечины.

— Я думал, — говорил Ланвиц, — что возглавляю лучших специалистов рейха, а фактически имею дело со сборищем кретинов, не умеющих выявить и уничтожить кукую-то паршивую рацию. Я подчеркиваю — одну рацию, ведущую передачи с постоянного места. Вы понимаете, о чем я говорю, господа?

Вопрос был чисто риторический, и конечно никто не осмелился ответить гауптштурмфюреру. А Ланвиц полюбовался солнечным бликом, игравшем на носке его сапога, и угрожающе продолжил:

— Каждый из вас должен помнить, что радисты нужны везде, и наша доблестная армия, ведущая бои под Сталинградом, нуждается в ежедневном пополнении. Некоторые из вас зажирели, господа, и небольшая прогулка на Восточный фронт, думаю, придаст вам сил. Я не буду долго говорить, потому что уверен, что лишние разговоры только вредят делу. Но я не хотел бы, чтобы вы подумали, что я только пугаю. Месяц назад я пообещал командованию — и об этом доложено фюреру, — что мы ликвидируем бельгийского радиста в кратчайшие сроки. Месяц на исходе, а насколько мы продвинулись? С такими темпами мы будем искать его два года, если вообще когда-нибудь найдем…

Гауптштурмфюрер обвел подчиненных внимательным взглядом. Все они казались ему на одно лицо, все смотрели на него, но никто не осмеливался заглянуть в глаза.

Ланвиц знал, что зря бранит их, что лучших специалистов он вряд ли найдет, но не мог не делать этого. В конце концов, подчиненных следует держать в черном теле, в постоянном страхе. Что же это за солдат, который не боится офицера?

Ланвиц глянул в окно, где по веткам голого дерева прыгали воробьи. На мгновение он позавидовал их беспечности, но тут же сосредоточился и бросил строго:

— Не думайте, что я просто пугаю вас, господа!

Он повернулся и вышел из комнаты, заложив руку за борт мундира так, как иногда это делал фюрер. Если бы в этот миг ему сказали, что он подражает фюреру, он не поверил бы.

Но, в итоге, разве это плохо? И кто осмелится осудить его за это?

Перед обедом к Ланвицу подошел командир взвода и доложил, что ефрейтору Туркмейеру, кажется, пришла в голову неплохая идея, и если у гауптштурмфюрера найдется несколько минут…