Пример настоящего монаха у студентов был прямо перед глазами — инспектор Академии архимандрит Феофан. Личность необычайная и глубокая. К тому же аскет. Вскоре вокруг него образовался небольшой кружок, который прозвали «златоустовским», потому что в этом кружке изучали творения святых отцов с чтения св. Иоанна Златоустого. «Любили мы и чтили о. Феофана, — пишет святитель. — За что студенты и прозвали нас "феофанитами"».
Члены кружка собирались два раза в неделю, предварительно прочитав заданный отрывок из святых отцов. Один был докладчиком, а затем, после доклада, все обсуждали поднятую тему. В заключение говорил отец Феофан. «И мало-помалу у нас воспиталось православное отеческое воззрение. Это и было целью <...> Этот кружок и приучил нас к святым отцам», — пишет святитель.
Так продолжался учебный год. Но уже в следующем году до Академии докатилась революционная волна. После январских событий 1905 года в Санкт-Петербурге забастовали почти все учебные заведения. Студенты Академии не хотели оставаться в стороне и на общей студенческой сходке постановили тоже забастовать. Однако решение было не единогласное. Около четверти студентов, в числе которых были и члены «златоустовского» кружка, не поддержали идею. Сорвать лекции профессоров было уже невозможно, так как несогласные все равно могли их посещать. А если на лекции есть по паре дежурных слушателей, а обычно и по три-пять человек, то ни о какой всеобщей забастовке речи быть не могло. «Тогда нам бросили угрозу: будут обливать нас кислотой! — вспоминает святитель. — И это бы ничего! Но меня начало мучить чувство товарищества: как! я иду против большинства?»
В Тамбовской семинарии Иван Федченков не выдал своих товарищей-бунтарей, за что сам пострадал и чуть не был исключен. И вот то же самое, но уже в Академии. И он не с большинством, а в стороне. Правильно ли это? Тут еще ректор Академии епископ Сергий объявил, что если демонстрации не прекратятся, то забастовщиков уволят, а меньшинство будет заниматься. Не является ли это предательством меньшинства по отношению к большинству? Мучительные вопросы.
Иван уже был склонен пострадать с большинством и начал подыскивать себе «платное дело» на случай увольнения. «Отправился к известному церковному композитору и организатору нескольких хоров А.А. Архангельскому с предложением своего тенора и даже помощи в регентстве», — вспоминает святитель. Дело это было ему знакомо, так как регентом он был и в духовном училище, и в семинарии, и в Академии. Но Архангельский остался недоволен голосом просителя и отказал ему. «Оставалось увольняться со всеми... Возвращаться к папеньке на хлеба? Теперь их не удивило бы мое возвращение, забастовки были везде. Но я мучился в совести и обратной мыслью, — продолжает святитель, — нравственно ли поддаваться непременно и всегда давлению большинства, если я с ним не согласен?..» Продолжать ли учиться дальше «на костях товарищей» или уволиться, сохранив свою совесть? Иван решил уволиться... Прозная про это, епископ Сергий, увидев его в коридоре, шутливо пригрозил кулаком, с улыбкой сказав: «Я тебе дам увольняться!»
Бедный студент направился к своему духовному руководителю, отцу Феофану, за советом. «Он сказал мне целую лекцию о "коллизиях нравственных убеждений и чувств", посоветовал мне не смущаться. И я у него в кабинете решил "учиться на костях"», — пишет святитель. Но и этого не пришлось делать. Вскоре заколебались и другие. Отчаянные революционеры отсеивались еще в семинарии, а академики все же «народ больше тихий, благочестивый». Никому не хотелось возвращаться по домам, потеряв столько лет обучения. Страсти скоро улеглись. А тут еще епископ Сергий всех собрал и проявил свою начальственную силу, согнав какого-то зарвавшегося студента с места председателя собрания и произнеся собранию «спокойную деловую речь», в которой предложил прекратить забастовку. Почти все студенты после этого постановили восстановить занятия. В итоге никто не пострадал.
Возможно, все эти вопросы и терзания, а также многие другие искушения минули бы стороной Ивана, если бы он принял постриг уже на первом курсе. Но сомнения все еще одолевали его. Каков его путь? Созерцательный или деятельный? Если выбирать иночество, то как же служение людям, как же пастырство? Отец Феофан отвечал ему, что монашество — это тоже вид служения, только служения самой Церкви. И это служение даже важнее, чем общественное служение, поскольку развивает основу духовной жизни: веру и духовный опыт. А многие стали и святыми угодниками Божиими через это служение. Святой подвижник, почти современный Ивану, преподобный Серафим Саровский говорил: «Спасись сам, и вокруг спасутся тысячи». Как раз в год поступления Ивана в Академию случилось всероссийское прославление преподобного Серафима. А он был монах и затворник. И скольких людей спас. Чем не великое служение?
Три года шла внутренняя борьба. То иночество представлялось Ивану привлекательным и чуть ли не обязательным для христианина, то вызывало отвращение и даже ненависть к самому монашеству по существу. Как? — «Зачем это самоистязание? Зачем отречение от мира? Зачем эти темные одежды? И я тогда готов был (в воображении, но ярком) сбросить с головы монашеский клобук, даже растоптать его с ненавистью, и идти в мир, в мир», — вспоминает он.
Один из главных вопросов в выборе монашества был вопрос о безбрачии. Смогу ли? Понесу? «Прежде всего я стал читать творения святых отцов, — пишет святитель. — У Григория Богослова я нашел неожиданное объяснение слов Господа: "Могий вместити да вместит" (девство). Кто же "могий"? Ответ: "желающий"».
Сохранились письма этого периода Ивана Афанасьевича к своему однокашнику по Тамбовской духовной семинарии Василию Петровичу Соколову, тогда студенту Киевской духовной академии. Главной темой было отношение к браку и монашеству. Но не только. Творившийся вокруг упадок христианской жизни и казенный строй церковной жизни многих повергал в уныние. Казалось, не время сейчас идти в монахи. Иван Федченков еще в 1904 году писал своему другу: «Посмотришь на других, — пишут, скрипят, не видят ничего хорошего в жизни. <...> На меня же, и вообще на всех веселых оптимистов, они смотрят, как на мальчиков, еще ничего не смыслящих, — или еще хуже — не могущих и не желающих видеть другую сторону жизни, — по их мнению, чуть не единственную или главную. Ох уж эти мне пессимисты! Просто такая досада берет [от] этих нытиков, — вот уж подходящее словечко-то! — что поколотил бы их всех!» Он признавался, что в общих собраниях и на вечеринках считался веселым человеком, оживляющим общество, но при этом чувствовал в себе «внутреннюю трагедию драматического артиста в парике клоуна». Ему было от этого всего скучно, но при этом и сам обряд, чинопоследование пострижения в монашество выглядел скорее как «погребение, чем радость».
Возвращаясь к вопросу о браке и воздержании в монашестве, он писал: «Если сохранил девство до 25–27 лет, — то можно ["вместить"]. Это ерунда! Можно и после образумиться и пойти в монахи». С «барышнями» ему приходилось сталкиваться в Петербурге. Здесь они были, по его признанию, «очень и весьма свободны», так что приходилось «держать ухо востро». С ними он сталкивался в одном любительском кружке певчих. «А знакомых я не имею пока, — признавался он, — не имею потому, что не тянется к ним, жизнь и без того сравнительно полна: студенчество, собрания, театры, любители и любительницы пения, — я уже не говорю о занятиях, семинарах и т.п.».
Чуть позже Иван начал рассматривать кандидатуру своей будущей супруги, но все еще оставался в нерешительности. В своих письмах к товарищу от отрицания монашеского пути для себя он вдруг переходит к его защите: «Думал ли я, что мне придется размышлять о монашестве и защищать его пред... Васей, осужденным почти на отшельничество? И могу ли я сказать, что мне самое лучшее место здесь? На это не хватает у меня смелости. Что же делать в этой дилемме? Надеяться на благодать вспомоществующую, молиться Богу о вразумлении, а не полагаться горделиво на "свои основные мысли". Вообще же, предать в руки Промысла Божия!» Здесь будущий владыка приходит к основному выводу — полагаться на сердце. Выбирать не путь рационального мышления, а «интуитивно-сердечный метод». И в связи с этим пишет своему товарищу: «Если ты разумеешь естественный разум, способность мышления, диалектику, — то надежда тща, если брать предмет по существу. Все аскеты вооружаются против этого, запрещая полагаться на свой разум = рассудок».
Примечательно, что в это время он сталкивается с Григорием Распутиным, обладавшим тогда, по словам архимандрита Феофана (Быстрова), «благодатным даром узнавать людей». Встреча произошла на чаепитии в квартире ректора Академии владыки Сергия (Страгородского). Здесь, кроме инспектора Академии архимандрита Феофана, присутствовали еще трое студентов. В письме от 31 марта 1905 года Иван Афанасьевич пишет, что Распутин: «Внимательно-пронизывающе посмотрел на меня раз 5, — и, не дожидая никаких вопросов, заявил мне: "Что? Чиновник или монах?" Я опешил, — а он продолжал: "Нет! Вот в монахи таким идти, как он (о. Ф[еофан]), — здоровым! А ты больной!" Я еще более опешил! После через часа 2 встретился с ним у о. Ф[еофана] в квартире, — а он меня расписал так, что я тут только прозрел ослепшими от гордости глазами. Он сказал, — что я страшно "слаб" в отношении к плоти, — поэтому монашество будет для меня невыносимой мукой. Я "буду падать", и в борьбе с плотью "изорву тело", — а все буду падать "до 50 лет"; а вот лучше жениться, — буду "хорошим батюшкой или учителем"; — ведь не всем равное спасение, — ну в браке меньше, зато легче; греха здесь нет, "закон примешь", — то есть таинство брака. Это было для меня прямо целым событием». «Один из простых крестьян-богомольцев» поразил и ранил прямо в сердце молодого студента видением его метаний по поводу дальнейшего жизненного пути. Позже владыка вспоминал: «Об этом моем тайном намерении [монашества] знал только один отец Феофан, никто другой. При таком "прозорливом" вопросе гостя он так и засиял. Отец Феофан всегда искал "Божиих людей" в натуре; были и другие примеры в его жизни и до, и после Распутина. Другим студентам Распутин не сказал ничего особого... Знаю я другие факты его глубокого зрения. И, конечно, он этим производил большое впечатление на людей. Епископ Сергий, однако, не сделался его почитателем. И, кажется, Распутин никогда больше не посещал его. Будущий Патриарший Местоблюститель был человеком трезвого духа, ровного настроения и спокойно-критического ума. Но зато отец Феофан всецело увлекся пришельцем, увидев в нем конкретный образ "раба Божия", "святого человека". И Распутин расположился к нему особенно».
