Наконец, чтобы взглянуть на тех, кто уже вместил, кто стал монахом, чтобы увидеть подвиг иночества воочию, Иван в мае 1905 года вместе с двумя своими товарищами решается на путешествие в самый центр северного монашества — на Валаам. Через год, под инициалом начальной буквы своей фамилии «фита», он публикует в журнале «Странник» впечатления от этой поездки под заглавием «Записки студента — паломника на Валаам». Здесь будущий святитель вновь выступил защитником монашества. Он постарался опровергнуть доводы тех, кто утверждал, что постники долго не живут и организму просто необходимо мясо. Удивительно, но молодой студент смело вступил в полемику с известным публицистом Василием Васильевичем Розановым по вопросу, почему монашеству присущи темные одежды и плач о грехах. И почему в православии необходимо 40 дней поста перед недельным пасхальным празднованием, так как иначе и невозможно. Это будет первое известное опубликованное сочинение студента Ивана Федченкова, в котором уже просматривается его литературное дарование, защита православной веры, монастырей и монашеского подвига. А кроме того, это будет первое описание своих встреч с подвижниками, с истинными «Божьими» людьми. Но обо всем по порядку.
По прибытии на Валаам молодым паломникам-академистам было разрешено носить в монастыре послушнический подрясник, скуфью, кожаный широкий пояс, четки и «бахилы», то есть монастырские неуклюжие сапоги на всякую почти ногу. «И нам так это казалось интересным и приятным, что мы радовались — будто монахи», — пишет владыка.
Монастырская жизнь довольно строгая. Нужно вставать рано на молитву. Днем трудиться (здесь паломники посещали и знакомились с разнообразием послушаний в монастыре). Вечером опять молились. Кушали, то есть трапезовали, только по распорядку, а не тогда, когда захочешь. Необходимо было слушаться начальников. И вскоре один из товарищей не выдержал, уехал. Остались друзья вдвоем и попросили игумена показать им ни много ни мало живого святого. Игумен дал им лодку и гребца и направил в далекий «Предтеченский» скит к старцу Никите.
Страшно было Ивану увидеть настоящего святого подвижника. Боялся, что тот будет его обличать или грозить Божьим судом. Но когда увидел «кроткое, немного грустное, но ласковое лицо схимника, то сразу успокоился и расположился к нему». Получили благословение. Иван попросил старца сказать что-либо на спасение. Подвижник сначала смиренно отказывался. Но потом сказал: «Терпите, терпите; без терпения нет спасения»... Дальше побеседовал с молодыми людьми и вдруг обратился к Ивану со словами: «Владыка Иоанн! Пойдемте, я буду угощать вас». И, взяв его под руку, как делают со святителями, повел к скитской трапезной. «Это произвело на меня потрясающее впечатление: будто в меня влито было огненное что-то, — пишет владыка. — Я ничего не мог и не хотел произнести». После чаепития он задал отцу Никите тот самый беспокоивший его вопрос: монашество, безбрачие — трудно будет?! Ответ, как пишет святитель, приблизительно был такой:
«— Ну, что же? Не смущайтесь. Только не унывайте никогда. Мы ведь не ангелы.
— Да, вам здесь в скиту хорошо, а каково в миру?
— Это — правда, правда! Вот нас никто почти и не посещает. А зимою занесет нас снегом: никого не видим. Но вы — нужны миру! — твердо и решительно докончил батюшка. — Не смущайтесь: Бог даст сил. Вы — нужны там.
— Батюшка! А мне один человек мирской не советовал идти в монахи.
А о. Никита ответил на это, даже как-то необычайно для него, строго, будто как на врага:
— Кто он такой?! Как он смел?! На это Божия воля!
Так в первый раз отвечено было мне относительно монашества: Божия воля! И притом чудесно, пророчески».
После было Ивану и указание от другого старца. По совету того же о. Феофана он поехал к старцу Исидору в Гефсиманский скит, что возле Сергиевой лавры, за окончательным разрешением своего монашеского вопроса. «Это было уже года три после встречи с о. Никитой: все это время я был в смущении и в колебаниях. А окончание академического курса подходило к концу: надо было так или иначе решать вопрос», — пишет владыка. Он отрекомендовался батюшке, рассказал вкратце, зачем приехал к нему и по чьему указанию. «И думал: вот сейчас начну подробную исповедь. Но святым людям достаточно взглянуть на человека... И не успел я, как говорится, рта раскрыть, как он сам сказал со всею несомненностью:
— Сейчас не ходи. А придет время, тебя не удержишь!»
Так, в терзаниях и поисках своего будущего пути, Иван окончил Академию и был оставлен профессорским стипендиатом (то есть аспирантом) при кафедре Библейской истории. На лето он уехал в Житомир, где жил в качестве домашнего учителя в доме председателя уездной земской управы С. Н. Обухова. Вот как пишет об этом сам владыка: «В это время меня пригласили (все по рекомендации того же архимандрита Феофана) в одну семью домашним учителем двух деток. Но я увидел тут, что эта жизнь несовместима с моими прежними думами». К слову сказать, в это время он часто посещал соборные богослужения в городе, возглавляемые ярким поборником монашества митрополитом Антонием (Храповицким). Слушал его проповеди. А познакомившись с семейной жизнью в доме, где его приютили, Иван наконец принял окончательное решение. В том же году он возвратился в Петербург и подал прошение о постриге.
Здесь будущего святителя попытались удержать от монашества уже его близкие. Мать яростно не желала ему такого пути. «Мотивы были самые обычные: сын, да еще любимый, точно отрезается от семьи. И мать моя иногда говорила мне: "Я ведь не говорю тебе: ты не люби Бога! Нет! Но ты и земли-то не забывай", — пишет святитель. — Но у меня стремление к монашеству так усилилось в течение последних трех лет, что меня действительно трудно было удержать... А потом и еще стало труднее. И речи матери на меня уже не действовали». Хотя мать и грозилась ужасными последствиями, но на это рассудительный духовник архимандрит Феофан говорил Ивану: «Если вы идете ради Бога, то знайте: Бог никогда не попустит совершиться злу. А если и случится что-нибудь, то Господь и самое зло исправит, и направит даже к добру».
Сам Иван уже твердо принял решение о монашестве и не смущался никакими препятствиями. Даже очередное «ужасное письмо» от сестры не остановило его. «Теперь обрезаны были всякие привязи и покончено со смущением», — пишет он.
Впоследствии владыка вспоминал еще один яркий эпизод: «Я — в студенческой спальне, когда никого не было, клал земные поклоны и читал акафисты... Но странно: душа была холодна. Однако я не обращал на это внимания и положенное вычитывал терпеливо. После двух дней я вдруг совершенно ясно вспоминаю, что в обе эти ночи видел один и тот же сон.
Будто я на родине... Ухожу из дома вниз, к реке... Мост... Перехожу его, поворачиваю направо. Вдали через луг село... Но за ним мне виднеется город большой, с трубами, — на равнине.
Вдруг возле меня появляется какой-то шалаш. И здесь отец. Матери нет. Я захожу туда. И предо мною много чулок. И все черные. Отец и говорит: "Ну что же, переобувайся!"
Дальше его не помню. Кажется, переобулся. Решил идти. Это была последняя капля. Замечательно: после оказалось, что мама была против моего пострига, а отец сказал мне так:
— Ведь это мать не хотела (и заставляла его писать письма мне против монашества моего, якобы и от его имени), а я сам не был против этого, представляя тебе решать свою жизнь».
Осенью 1907 года архимандрит Феофан совершил постриг своего ученика. Вот как вспоминает об этом сам святитель: «Началась всенощная. Было мирно. После великого славословия начался постриг. Все было чинно. Архимандрит Феофан сказал какую-то хорошую речь мне (увы, не помню). Потом мы пошли к нему в квартиру на некоторое скромное угощение — чай, подобно тому как отец, принимая блудного своего сына, устроил пир в дому для него.
Потом я должен был провести одну ночь в храме, готовясь к причащению на другое утро. Спать я мог или сидя, или же на скамьях, кладя под голову толстые богослужебные книги. Дело клонилось к концу».
Казалось бы, так просто, под праздник иконы «Знамение» Божией Матери (27 ноября по старому и 10 декабря по новому стилю) в академической церкви Иван Федченков был пострижен в монашество с именем в честь священномученика Вениамина Персидского. Но сколько тому предшествовало...
3 декабря 1907 года ректором Академии епископом Сергием (Тихомировым) новопостирженный инок Вениамин был рукоположен во иеродиакона. А уже 10 декабря митрополитом Петербургским и Ладожским Антонием (Вадковским) в Троицком соборе Александро-Невской лавры рукоположен в иеромонаха.
Следующим летом 1908 года иеромонах Вениамин поехал к родным, «чтобы успокоить мать». «Для этого, — пишет святитель, — я купил и заказал сшить белую чесучовую рясу и подрясник и белую соломенную шляпу, чтобы легче было матери видеть меня не в черном. Ее не было дома; она ездила в город Кирсанов лечить зубы сестре Лизе. Она (мать) не ожидала моего приезда и не подготовилась к враждебной встрече со мною. Я быстренько подбежал к ней. Поцеловались.
— Ну, простите меня, — сказал я ласково.
— Ну, и ты прости! — ответила она. Так просто разрешилась большая драма. А она все-таки была. Об этом мать рассказала в тот же день вечером, когда мы сидели с ней на скамеечке возле нашей хаты».
