Тем временем в сердцах и умах наиболее развитых семинаристов шло страшное революционное брожение. После двухлетней обработки Иван был приглашен на закрытое собрание «библиотеки», которое его председатель, первый ученик пятого класса семинарии, открыл пламенной речью против правительства. «О ужас!!! Куда я, скромный сынок маменькин, попал?.. — вспоминает святитель. — А речь все поднимается, сгущается... И вдруг Шацкий предлагает ни менее ни более как совершить террористические акты, и в первую очередь — цареубийство...» С этой поры революционный пыл Ивана «упал до нуля». «Мне все хотелось уйти, душа не лежала к революции и к убийствам вообще», — пишет владыка. От переживаний, умственного и физического напряжения, которым сопровождалось обучение в семинарии в числе первых учеников, у него на одном из подпольных собраний открылся кашель с кровью. Он тут же обратился к врачу, и тот поставил ему диагноз — горловой туберкулез. «На это кровотечение я посмотрел как на указание перста Промысла Божия и с той поры перестал ходить на "заседания" и вообще навсегда потерял к подпольщине интерес. Правда, книжки еще иногда читал и другим давал, но скоро и это надоело», — вспоминает святитель.
В старших классах семинарии он уже руководил семинарским хором. За что, как хороший регент, был отмечен преосвященным архиереем, посетившим как-то раз семинарское богослужение.
Обучение в семинарии подходило к концу. «Я исполнял все церковные уставы — ходил в церковь, говел дважды в год, молился дома, соблюдал посты, старался жить возможно благочестиво, занимался учебой... <...> И это тихое житие почти не нарушалось до самого поступления в Санкт-Петербургскую академию», — пишет владыка. В то же время замечает, что по-настоящему духовная жизнь его еще и не начиналась: «До 22 лет, в сущности, духовно я продолжал быть отроком».
Все же успешная учеба в семинарии определяла дальнейший путь святителя — в столичную духовную академию в Санкт-Петербурге. Того желала и его мать.
Глава 4. Санкт-Петербургская духовная академия. Монашество (1903–1907)
В 1903 году Иван Федченков как «первый ученик» Тамбовской семинарии поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию. Высшее образование для священника было необязательным, но все же давало определенный статус и сулило лучшее место в городе.
Студенты Академии уже могли свободно посещать занятия. Как пишет митрополит Вениамин, они почти не ходили на лекции профессоров. «На лекциях "дежурили" лишь два очередных товарища, которые и записывали их речи, — если только те сами не читали свои лекции по готовым тетрадям. К концу года все это издавалось нами литографски; едва успевали "проглатывать" содержание лекций в течение двух-трех дней перед экзаменами. Разумеется, они так же скоро улетучивались из нашей памяти». Кроме того, в Академии нужно было писать объемные сочинения и заниматься исследовательской работой.
В Петербурге Иван продолжал обеспечивать себе денежное содержание и, по возможности, помогать родителям и младшим братьям и сестрам. Так, «по просьбе одной православной девушки из аристократического круга, создавшей ясли для рабочих матерей, я раз или два в неделю ходил к детям, в возрасте от трех до семи лет. Учил их молитвам, разговаривал с ними. Было отрадно это. Потом я возвращался в Академию».
Он продолжал учиться, ожидая супружества и рукоположения, как и всякий выпускник духовной школы. Хотя нет, не всякий. «В мои годы, — вспоминает святитель, — на это [священническое] служение уходили от 10 до 20%, а в Академии даже и менее [...] и — Правдою Божиею — были наши школы закрыты потом, как "малоплодные смоковницы"». Не многих привлекал путь служения. Да и сам святитель признавался не раз, что именно «духовного» образования духовные школы в то время не давали.
Так или иначе, перед взором будущего святителя стоял образ пастыря, который со всем усердием служит обездоленному и несчастному народу. Другого пути для себя он не представлял. Пробуждать в народе самые светлые чувства, согревать душу, предстоять молитвенником пред Богом — вот его будущий путь.
Вспоминается картина, описанная Федором Михайловичем Достоевским, где питерский извозчик хлещет в злобе обессиленную лошадь. Подобную картину наблюдал и молодой студент-академист. Он видел, как извозчик вожжами бил несчастную лошадь по глазам, а она старалась отвернуть морду, но никак не могла вывезти тяжелый груз из-под моста. Другой раз при нем два извозчика сами бились друг с другом в кровь, и вдруг один умчался, а второй, не в силах догнать противника, схватил сам себя за волосы и стал биться с яростью о конек телеги. Ужаснувшись таким картинам столичной жизни, Иван думал: «Ну, куда ты хочешь уйти от этих несчастных людей?» Нужно идти к ним и выводить их из этого скотского состояния. И уж если думать о пути служения народу в качестве пастыря, то нужно думать и о помощнице; «имелось в виду даже определенное лицо, что естественно при моих мечтах о пастырстве», — вспоминает святитель.
В таком настроении он начал обучение в духовной Академии, ректором которой тогда был епископ Сергий (Страгородский), впоследствии Патриарх, а инспектором — архимандрит Феофан (Быстров). Последний вскоре поколебал решимость Ивана стать простым священником и заставил всерьез задуматься о монашестве.
Еще на первом курсе Академии, после Рождества, перед самым Великим постом, Иван вдруг заболел «какой-то непонятной и для академического доктора болезнью, — не то малярией, не то тифоидом, но только я должен был слечь перед масленицей в больницу», — вспоминает он. В больнице первокурсника навестил инспектор Академии архимандрит Феофан и заговорил с молодым студентом о святых отцах, о важности и полезности чтения их трудов для христианина. Далее посоветовал ознакомиться с творениями святого Иоанна Лествичника, аввы Дорофея, Макария Великого и других аскетов. А по уходе прислал больному «Лествицу» Иоанна Лествичника.
«Я начал читать и был поражен, — вспоминает святитель, — в "Лествице" раскрывались жизненные, интересные для меня вопросы. Например, как достигнуть совершенства христианской жизни мирянам? Почему совесть иногда перестает нас обличать? Как бороться со страстями? Каковы значение и сила монашества?» И так далее. Перед его взором открылась не просто богословская наука, которую он изучал уже несколько лет в духовных школах, а сложная наука духовной жизни, ранее ему неведомая. «Почему не сразу выполняются наши молитвы к Богу? Почему и духовным людям Бог оставляет легкие страсти? Как приобрести смирение? Каким путем познается воля Божия? Как различать любовь святую, духовную от душевной и нечистой? Как смотреть на сны? Всякое ли пение относится к сладкопению даже в храме? Чем побеждают страсти? "Монах есть бездна смирения, в которой он потопил всякого злого духа". "Блудных могут исправлять люди, лукавых — ангелы, а гордых исцеляет Сам Бог"». Сколько вдруг открылось нового, полезного и интересного для студента-первокурсника! Уже в больнице Иван начал читать святых отцов-аскетов, понимая, что и внезапная болезнь его есть Промысл Божий.
«Чтение этих аскетических творений так сильно подействовало на меня, — пишет он, — что очень скоро я почувствовал влечение к иночеству, никому о том не говоря. Как-то удивительно быстро мои мирские мысли и мечты отошли в сторону, в частности и мысли о пастырстве и браке. И постепенно стало нарастать стремление к Богу. Начал сознавать недостаточность прочих идеалов, хотя бы и хороших, вроде служения ближним; и во всяком случае мне стало совершенно понятно, что человека ничто не может удовлетворить, кроме любви к Богу». Семя пало на благодатную почву. Ни общественное одобрение, ни удовольствие от выполненного долга, ни успехи по службе, богатые приходы или что-либо другое не может удовлетворить человека, кроме как любовь к Богу. А если любишь Бога, то должен идти за Ним, оставив все позади.
Но не все так просто, как кажется. Конечно, можно было закончить Академию, жениться, стать хорошим и добрым батюшкой на приходе. Несомненно, паства любила бы такого священника, который со всем усердием служит Богу и любит пасомых. Но его душу это уже не устраивало.
Вскоре и само настроение студента переменилось. Первая Пасха в Академии. «После службы — богатейшие "разговены" в столовой, до небывалого угощения винами, на счет "казны". <...> Увы, многие перепились. Начали петь светские песни. И всем этим отравилась чистая, небесная пасхальная радость: душа затосковала, точно потерявши благодатную радость Воскресения, — пишет святитель. — И вспоминаются слова царя Давида после потерянной им радости через грех: воздаждь ми радость спасения... — плачет он пред Господом, то есть — возврати ее мне».
Уже на следующий год несколько студентов, в число которых вошел Иван, не пошли из церкви «в нетрезвую столовую», а разговелись у инспектора архимандрита Феофана, где было тихо. Тут прочли Житие святого пустынника Марка Фраческого. И что же в нем говорилось? Он получил философское образование в Афинах, но потом бросил все и ушел в египетскую пустыню, где в совершенном одиночестве прожил девяносто пять лет. Его видел преподобный Серапион и рассказал, что по слову Марка двинулась гора, а потом стала на прежнее место, — согласно слову Христову: если кто имеет настоящую веру, то по его слову и гора двинется (Мк. 11, 23). А потом, по его же молитве, в пещере явилась чудесная и обильная трапеза для гостя. «Как же мы далеки от подлинных христианских сил и жизни», — подумал при этом будущий святитель. Идеал христианской жизни вновь и вновь являлся перед его глазами — монашество и чуть ли не отшельничество.
