Ростислав О. – Сквозь вселенную (страница 1)
Ростислав О.
Сквозь вселенную
Глава 1. Идея
Сергей Борисович Бехтеев никогда не считал себя человеком, способным на поступок. Он был учёным до мозга костей — в прямом смысле этого слова, ведь именно мозг, его тёмные извилистые лабиринты, занимали все его мысли вот уже пятнадцать лет. В свои тридцать семь он занимал должность профессора кафедры нейробиологии Свердловского государственного медицинского института (СГМИ).
Внешность Сергея Борисовича вполне соответствовала его кабинетному образу жизни: он был худощав, слегка сутулился, когда стоял, и носил старомодные очки в роговой оправе, которые вечно сползали на кончик носа, стоило ему склониться над микроскопом. Черты лица у него были тонкие, интеллигентные; русые, чуть вьющиеся волосы уже тронула ранняя седина на висках, а серые глаза смотрели на мир внимательно и немного рассеянно, словно он постоянно обдумывал какую-то сложную задачу. Жил он один, в малогабаритной «двушке» на пятом этаже панельной девятиэтажки в самом конце улицы Студенческой, во Втузгородке. Квартира была обставлена просто: старый диван-книжка, застеленный клетчатым пледом, письменный стол у окна, заваленный книгами и чертежами, и книжные полки до потолка по всем стенам. Телевизор «Рубин» он включал редко, только чтобы посмотреть новости, да и то не каждый день. На кухне, под выцветшим календарём с видом Кремля, вечно капал кран, и Сергей Борисович, просыпаясь по ночам, слушал это мерное «кап-кап-кап», похожее на метроном его собственной, размеренной жизни.
В то утро, первого апреля, Сергей Борисович проснулся от яркого солнца, бившего в не зашторенное окно. Уральская погода, как всегда, преподнесла сюрприз: ещё вчера вечером трещал двадцатиградусный мороз, а сегодня столбик термометра поднялся до плюс трех. За окном, во дворе-колодце, пахло мокрым асфальтом, а с крыш с весёлым шумом падала капель.
Он прошлёпал босыми ногами на кухню, поставил чайник и машинально щёлкнул кнопкой телевизора. Старый «Рубин» прогрелся не сразу, но вот экран осветился, и диктор с привычной казённой бодростью зачитал сводку: «Международная обстановка остаётся напряжённой. Генеральный секретарь подчеркнул необходимость укрепить обороноспособность...» Сергей Борисович слушал вполуха, насыпая заварку в ситечко. Потом пошли новости внутренние: о паводках в Поволжье, о подготовке к посевной в южных регионах, о пуске нового прокатного стана в Магнитогорске. Всё это проходило мимо его сознания, как шум дождя за окном.
Вдруг он насторожился. Диктор бесстрастно сообщил: «...в Москве задержан гражданин, подозреваемый в шпионаже в пользу иностранной разведки. При обыске изъяты секретные чертежи...» Бехтеев замер с чайником в руке. Шпион. В Москве. Что-то не обычное из ряда вон выходящее, и холодок пробежал по спине. Но диктор уже перешёл к прогнозу погоды, и Сергей Борисович торопливо прибавил громкость. «В Москве сегодня переменная облачность, без осадков, температура плюс пять... В Ленинграде дожди, плюс два... В Свердловске — ясно, плюс три, ветер юго-западный...» Он удовлетворённо кивнул — день обещал быть погожим. Едва диктор закончил, как из динамиков полилась песня — «Нежность» Майи Кристалинской. Сергей Борисович, взглянув на часы, понял, что еще немного и опоздает на трамвай, решительно нажал кнопку, оборвав песню на полуслове. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением закипающего чайника.
Как обычно, он оделся в свой привычный твидовый пиджак, накинул старенькое драповое пальто и спешно вышел на улицу. От остановки «Студенческая» до института, что располагался в главном корпусе на улице Репина, 3, можно было доехать на трамвае. Сергей Борисович любил эти утренние поездки. В трамвае, битком набитом студентами и спешащими на работу людьми, пахло сыростью и нагретым металлом, а за окнами проплывал привычный пейзаж: серые панельные девятиэтажки сменялись старыми купеческими особняками, а голые ещё ветви тополей вдоль проспекта Ленина чернели на фоне ярко-голубого неба. Мартовский снег, ещё вчера лежавший грязными сугробами вдоль трамвайных путей, сегодня стремительно превращался в звонкие ручьи. Они бежали по брусчатке, огибая островки ноздреватого льда, и с журчанием исчезали в решётках водостоков. Воздух был по-весеннему прозрачен и полон запахов: мокрой коры тополей, сырой земли, пробивающейся из-под снега, и едва уловимого аромата нагретой солнцем штукатурки старых зданий. Свердловск пробуждался от долгой уральской зимы — неуклюже, с хриплым карканьем ворон и весёлой капелью с крыш, словно огромный механизм, смазывающий свои шестерни после долгого простоя. Небо над городом было пронзительно-синим, высоким, словно вымытым весенним ветром, и только у горизонта его подпирали пухлые, похожие на взбитые сливки облака — предвестники скорого тепла.
Его кабинет на четвёртом этаже главного корпуса был его личной крепостью. Он располагался в торце здания и имел два больших окна, выходящих во внутренний двор с вековыми липами. Ветви лип, ещё голые, но уже набухшие почками, царапали стекло, когда налетал порывистый апрельский ветер. Внутри царил его собственный, привычный хаос: на огромном дубовом столе, окружённом кипами научных журналов и распечаток, стоял микроскоп «ЛОМО» — массивный, как маленький танк, с потускневшими латунными ручками настройки — и его гордость — прототип «Читалки», напоминающий инопланетный шлем из старых фантастических фильмов. Вдоль стен высились стеллажи, забитые папками с надписью «ДСП», а в углу стоял огромный сейф, выкрашенный в казённый серо-зелёный цвет, с массивной ручкой, похожей на штурвал. На стене висели строгие портреты Сеченова, Павлова и Бехтеева, и казалось, что великие предшественники смотрят на профессора с молчаливым одобрением. Воздух здесь был пропитан запахами старой бумаги, реактивов и формалина, доносившегося из лаборантской, — запах, который Сергей Борисович находил успокаивающим, как запах дома.
В то утро у него была лекция у третьего курса. Он рассказывал о рефлекторной дуге, стараясь говорить увлечённо, но мыслями был далеко — в своём проекте. Когда лекция закончилась и студенты, гомоня, вышли в коридор, Бехтеев вернулся к своему столу и снял очки, устало потирая переносицу.
В этот момент в дверь постучали. Не коротко, по-студенчески, а ровно, три раза, с металлической чёткостью. Бехтеев глянул на календарь — первое апреля. Усмехнулся. Наверняка студенты решили разыграть старика.
— Войдите! — крикнул он, приготовившись к появлению ряженых.
Но вошёл человек, которого он никогда раньше не видел. Лет сорока пяти, среднего роста, но с такой выправкой, будто внутри него был вмонтирован стальной стержень. Одет в безупречно отглаженный серый костюм, белую рубашку и тусклый галстук цвета мокрого асфальта. На лацкане — никаких значков, никаких орденских планок, только едва заметный след от булавки, как будто что-то недавно сняли. Лицо гладко выбрито, черты резкие, скулы широкие, глаза светло-серые, как февральский лёд на Исети. Взгляд прямой, немигающий, проникающий под кожу. От него пахло не одеколоном, а чем-то неуловимо казённым — смесью лежалых бумаг, металла и крепкого чая. В левой руке он держал портсигар из тусклого металла, но курить не закуривал, помнил, что в институте запрещено. Бехтеев сразу понял: это не студент. И не преподаватель. Это кто-то из органов.
— Сергей Борисович Бехтеев? — спросил гость глуховатым, лишённым эмоций голосом.
— Допустим, — Бехтеев снял очки и протёр их платком. — А вы, простите, кто? Если это розыгрыш на первое апреля, то сразу предупреждаю: смеяться не буду, я человек занятой.
Гость чуть заметно дрогнул уголком рта — не то улыбка, не то тик.
— Рябинин Виктор Степанович. Специальное конструкторское бюро номер четырнадцать. Это не розыгрыш, Сергей Борисович.
Он положил на стол удостоверение в красной корочке. Бехтеев мельком глянул — фотография, печать, всё как положено. СКБ-14... Что-то смутно припоминалось о закрытых космических программах.
— Присаживайтесь. Чем обязан?
Рябинин сел на стул для посетителей, но спина его осталась прямой, как штык. Портсигар он аккуратно положил на край стола, но так и не открыл.
— Мы внимательно следим за вашими работами по дискретной структуре памяти. Считаем, что они имеют государственное значение. Я уполномочен предложить вам участие в программе «Ковчег».
Бехтеев усмехнулся.
— Красивое название. И что же за «Ковчег»? Надеюсь, не очередной подземный бункер для партийной верхушки?
Рябинин снова не улыбнулся. Он вообще, казалось, не умел улыбаться. Или умел, но считал это излишеством.
— Космический проект. Поиск и заселение планет, пригодных для жизни. Ваша задача — подготовить компактный агрегат для записи и переноса человеческого сознания в клонированные тела. Тела будут выращиваться на борту корабля непосредственно перед посадкой.
Бехтеев почувствовал, как у него пересохло в горле. Он снова надел очки, чтобы скрыть волнение.
— Вы понимаете, что запись сознания — это не просто слепок нейронных связей? Это целостная личность. Потеряешь хоть один импульс — и получится не человек, а его кривое отражение. Психопат, или овощ.