Рошаль Шантье – Ищу маму для папы-спецназовца (страница 41)
— Конечно, но сейчас там только зародыш. Возможно, лучше отпустить его, а потом начать заново? Тетя Света из поликлиники говорила, что ее двоюродная племянница Дарья, ну, они жили напротив, когда мы только переехали…
— Он уже во мне, мама. Растет, развивается. Меня не интересует история тети Светы и ее внучатых родственников. Я говорила с врачами, с моим ребенком все хорошо.
Мама поджимает губы, папа смотрит в окно, будто наш разговор — фон работающего телевизора.
— Ну раз мнение матери вообще ничего не значит…
— Не в этом вопросе. Я прошла не один осмотр.
— У меня опыт есть. Я тебя носила вообще-то. Ну, как знаешь. Ладно, вы молодые, решать вам, конечно. Пусть так. Я поддержу тебя в любом решении.
— Спасибо, — я снова натягиваю улыбку, но сейчас хочу, чтобы они ушли. Мне неприятно. Я берегла себя, Тихон берег меня не ради этого.
— Дочь, ну не дуйся, — мама снова тянется к моей руке, но я поправляю одеяло, незаметно отодвигаясь. — Мы же как лучше хотим. Сама посуди: Денис сейчас под следствием, этот твой Тихон… у него уже двое детей. Ты представляешь, какая это обуза? С вашим трое. И это если все хорошо. А если действительно отклонение какое. Нужно же ко всему быть готовыми. А если он завтра на задание уедет и не вернется? На что ты рассчитываешь? На его пенсию?
Мама незаметно стукает папу по ноге, и он наконец отрывается от созерцания больничного двора.
— Мать дело говорит, Стеша. В жизни вообще мало чего как в кино бывает, а кушать хочется всегда. Памперсы, счета, продукты, а с маленьким дитем на руках — так и вообще. Это ты пока беременная ко всему готова, а как родишь и поймешь, куда вляпалась — так и все, туту — сушите весла, собирайте сети.
— Стеш, мать-одиночка — это очень сложно. Сеседи уже шушукаются, а если ты еще и родишь не пойми от кого, — она прерывисто вздыхает. — ох ты боже, позора не оберемся.
— Это точно, — кивает папа.
В горле встает горький ком. В этой стерильной палате мне вдруг становится нечем дышать. Мои родители, люди, которые должны были первыми обнять и вступиться, манипулируют страхом — за здоровье ребенка, перед будущим, перед обществом.
— Я рассчитываю на себя, — отвечаю, и мой голос звучит непривычно хрипло. — И на Тихона. Он был со мной все это время. Сторожил, чтобы я высыпалась и не волновалась.
Я не озвучиваю вслух продолжение фразы, но моя жалость о том, что Тихона нет рядом в эту секунду очевидна.
— Ну конечно, — мама закатывает глаза. — Он напел тебе в уши, а ты и рада. Стеша, вспомни, как Денис о тебе заботился! Какой ремонт…
— Ремонт? — я перебиваю ее, а в глазах на секунду темнеет от злости. — Мам, этот ремонт оплачен моими нервами и страхом. Тебе правда кафель важнее того, что он со мной делал?
— Все было настолько плохо? — тихо спрашивает она.
— Очень плохо, мам. Тихон помог ФСБ взять Дениса на горячем. Денис топил меня, понимаешь? Физически топил в реке. Я так испугалась…
— А майор твой что, просто стоял и смотрел?
— Мам, он не просто стоял. Он командовал захватом. Против прокурора с его связями нельзя выйти с одними словами — он бы раздавил любого, кто пошел бы против него без фактов. Тихону нужно было взять его с поличным, на горячем, понимаешь? Чтобы никакой «папаша» не смог замять дело. Если уж он вас так легко вокруг пальца обвел, представь, как мастерски он умеет заметать следы перед законом.
Я максимально терпелива. Объясняю так подробно и аккуратно, как только могу. Хотя на деле я взвинчена до предела.
— Какой кошмар, — мама ошарашенно качает головой. — В таком случае все правильно, Денису не место в твоей жизни. Надо вычеркнуть любые воспоминания о нем! — решительно заявляет она.
— Согласна! — мягко улыбнувшись, я облегченно выдыхаю.
— Предлагаю забрать заявление, отозвать обвинение и послать Дениса к чертовой бабушке! Пусть сам барахтается в своем дерьме, а с моей дочери довольно.
— Мам… — у меня отвисает челюсть. — Погоди, мам, ты о чем?
— О тебе, милая! — участливо восклицает она. — Не надо тебе и дальше марать о него руки. Представь какая поднялась шумиха! В нашем поселке только об этом и говорят. Ты же на улицу без пересудов не выйдешь. А мать Дениса? Она столько раз звонила мне. Конечно, я могу понять, как ей сложно — и муж, и сын теперь за решеткой. Так что лучше уж не гневить бога и забыть о них. Материнское горе оно знаешь какое сильное? И тебя заденет, и ребеночка твоего, не приведи господь, конечно.
— Мам, вы совсем что ли?
— Стефания! Не смей так разговаривать. Это все гормоны! Позже ты поймешь, что мы говорим разумные вещи. Если Денис такой урод, как ты говоришь — хорошо, я тебе верю, бог ему судья. Но заявление забери. Давай закончим этот цирк. Мы уедем домой, все утихнет, и начнем жить без этой грязи. Репутацию семьи еще можно спасти. Андрюша, ну что ты молчишь! — взвизгивает папе.
— Стефания, мама права. Жизнь — это не только твои чувства. Существует еще завтрашний день. Ну, посадят его, а нам как жить? Меня на работе заедят! Соседки, которые матери из-за зятя-прокурора завидовали, теперь ей все кости перемоют… А этот твой майор? Он сегодня есть, а завтра его на задании прикопают. Ты подумала, на что ты этого “зародыша” кормить будешь?
Глаза режет слезами. Ну где я виновата? Бессилие, что я ничегошеньки не могу сделать давит в солнечном сплетении.
— Я всё решила, — мой голос еле слышен. Я устала и хочу спать. А еще очень хочу плакать. — Заявление останется. Ребенок родится. А Тихон... Тихон — единственный, кто не торговался моей жизнью ради «репутации». Уходите. Пожалуйста. Просто уходите.
— Ну конечно! — мама вскакивает, нервно одергивая пальто. — Куда там, героиня! Ты посмотри на нее, Андрюша! Гордая какая! А через год приползешь к нам в слезах, когда этот твой солдафон тебя с прицепом бросит, да поздно будет...
— Не бросит.
Голос от двери звучит как выстрел. Короткий, сухой, вибрирующий от такой ярости, что папа невольно выпрямляется, а мама замирает на полуслове. Я поворачиваю голову.
Тихон.
Стоит в проеме в хищной стойке. В руках пакет с соком, взгляд — как у волкодава, который долго наблюдал за чужаками у своей стаи и наконец решил, что пора рвать. Судя по его лицу, он слышал очень многое.
— Визит окончен, — Тихон делает шаг в палату. Он не орет, но в помещении будто резко падает температура. — Стефании нельзя волноваться. А вам, — он переводит взгляд на моего отца, — пора привыкать к мысли, что «репутация» — это когда твоя дочь жива, а не когда у тебя в ванной плитка дорогая.
— Вы не имеете права! — мама пытается вернуть себе лидерство, но голос предательски дрожит. — Мы родители!
— Родители — это люди, обеспечивающие поддержку и защиту, — Тихон чеканит слова так, что у меня самой мурашки по коже. — А вы пришли торговаться. Я навел справки о вашей семье еще в первый день. Знаю и про ремонты, и про санатории. Стеша никуда не поедет и ничего не заберет. У неё теперь есть я. И наш ребенок. Для меня он не «зародыш», а моя кровь. На выход. Провожу.
Глава 49
Служба — штука инерционная. Даже когда идешь на повышение, «поле» еще долго дергает за рукав привычными задачами. Но сегодня всё официально. Погоны новые, кабинет выше, а ответственность теперь не за одну группу, а за всё направление.
— Поздравляю, — Ян Бурый жмет мне руку. Крепко, по-мужски. Никакой лишней суеты, только спокойная, железная уверенность.
Ян — это сталь. В нем нет моей взрывной ярости, зато есть холодная, почти хирургическая точность. Пока я пер на рожон, Бурый был тем, кто превращал любой хаос в идеально работающий механизм.
Я лично рекомендовал его на место командира группы, потому что знаю: с ним группа станет безупречным инструментом. Он не просто командир, он — гарант того, что каждый вернется домой.
— Группа на тебе, Ян. Теперь ты будешь писать те отчеты, которые я буду браковать, — я хлопаю его по плечу, — Клим, присматривай там за этим стратегом. А то он, пока всё до идеала не доведет, вообще парней из штаба не выпустит. Следи, чтобы хоть иногда на свежий воздух выходили.
Клим Карый усмехается, кивая.
— Обещаю при необходимости звонить в колокола, товарищ подполковник. Заходи, если заскучаешь в своем новом кресле.
Мы обмениваемся крепкими рукопожатиями. «Чистка хвостов» по службе закончена. Теперь — самое сложное. Гражданское.
Я выхожу на парковку, и телефон в кармане начинает вибрировать. Я улыбаюсь — приятно, когда дома ждут. Вот только, когда смотрю на экран, улыбку сменяет злость.
— Да, — рявкаю в трубку, не скрывая радости.
— Тихон, нам надо встретиться. Это важно, — блеет бывшая жена.
Я смотрю на часы. На прошлой неделе я забрал Стешу из больницы. Пацаны целый праздник устроили, стол на карманные старшего накрыли. Сегодня как и все прошлые дни моя Горемычная (которая скоро станет Черномор) наверняка уже забрала мелкого пакостника и готовит ужин. И я должен променять уютный ужин дома на… это?