Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 38)
Коннорс теряется.
– Нет, – говорит он. – Я просто хотел узнать, все ли у тебя хорошо. То, что ты видела в участке, любого подкосит. А ты еще ребенок, к тому же одна на ферме у Веры. Не лучшее место для того, чтобы осмыслить увиденное.
Я отвечаю не сразу: не могу. Он назвал меня ребенком. Я сто лет не думала о себе как о ребенке. Мне семнадцать, но я вырастила себя сама. Хотя иногда мне кажется, что я ничуть не повзрослела. Возможно даже, не выжила в младенчестве.
– Все нормально, – говорю я. И добавляю, потому что соблазн слишком велик, потому что Коннорс видел ровно то же, что и я: – Только постоянно вспоминаю о том, как она выглядела. О ее глазах. И ожоге на ноге.
– Я тоже. – Мимо нас проходит женщина с креманкой мороженого, политого густым темным шоколадом. – Теперь на некоторые вещи смотреть не могу. – У него вырывается смешок, хотя в этом нет ничего смешного.
– Вы так и не выяснили, в чем причина?
Он медлит с ответом. Наверное, ему не положено обсуждать эти вещи, особенно со мной. Но я говорю там, где раньше молчала, и я вижу, как он быстро прикидывает, не удастся ли перевести разговор на бабушку. Полиция не возвращалась к нам с того первого утра в Фэрхейвене, но после моего проникновения в участок это лишь вопрос времени, и ему хочется иметь больше фактов.
– Нет. – Он отступает в сторону, подальше от толпы, и понижает голос. Я следую за ним. – Коронер изучает аномалии, которые могли бы что-то прояснить. В ее крови есть вещество, которому там делать нечего. Но я не уверен, что это что-то даст, Марго.
Невысказанное продолжение повисает в воздухе: «А вот разговор с твоей бабушкой…»
Я игнорирую его.
– Вещество в крови?
Коннорс подзывает официантку – я узнаю одну из подружек Тесс в мятой униформе – и берет с подноса стакан воды. Дождавшись, когда она отойдет, он продолжает:
– Химикат. Мы только что получили результаты экспертизы. Эта штука использовалась в сельском хозяйстве для выращивания стерильных гибридов. Ридицин. Слыхала о таком?
Я мотаю головой. А должна была?
– Его запретили в… – Коннорс задумчиво потирает подбородок. – Да, наверно, лет сорок как запретили. В Канзасе от него умерло несколько человек, в прессе об этом много писали. И мы понятия не имеем, откуда он взялся у нее в крови.
Химикат. Я видела в морге отчет о вскрытии. Словно во сне, я возвращаюсь мыслями к этому воспоминанию, но оно отказывается принимать логичную форму. Когда бы она ни родилась, со слов Коннорса выходит, что это вещество запретили задолго до ее рождения.
– Но ведь она примерно моего возраста, – говорю я. – Та девушка. Правда?
– Похоже на то. – Коннорс отпивает воды с тем же мрачным выражением. – О том и речь.
Больше мы ничего обсудить не успеваем. В дальнем конце зала Тесс вскакивает на ноги, задевая стол. Кувшин с лимонадом опрокидывается, а один из стаканов падает на пол и разбивается, но она этого как будто не замечает.
– Я же сказала! – кричит она. – Я тебе миллион раз говорила!
– Тереза… – начинает мистер Миллер.
– Илай тут ни при чем. Я, блядь, понятия не имею, как такое возможно!
Мать оторопело смотрит на нее. Она не двигается с места, даже когда Тесс выскакивает из-за стола и бросается прочь. На ее щеках я успеваю увидеть подтеки от смазавшейся подводки.
Коннорс хмурится и делает шаг вперед, но один из полицейских уже склонился к мистеру и миссис Миллер, а еще два несут бумажные полотенца, чтобы прибрать беспорядок. Воспользовавшись неразберихой, я следом за Тесс проскальзываю в заднюю дверь в дальней части зала.
Дверь ведет на лестничную площадку, в обе стороны от которой разбегаются лестничные пролеты. Тесс сидит на нижней ступеньке, прижав лоб к коленям. На ее платье виднеется подтек крови, а на пальце краснеет длинный след от сорванного с мясом заусенца. Я проскальзываю внутрь, и дверь мягко закрывается у меня за спиной.
– Это я, – говорю я, и она поднимает лицо. Глубокие тени под глазами, землистая кожа. Она как будто совсем не спала. Не вижу смысла спрашивать, все ли у нее хорошо: и так понятно, что нет. Она была такой уже вчера. До того, как я все испортила. – Что происходит? – спрашиваю я вместо этого.
Секунду она молчит, а потом вздыхает, закрывает лицо руками и снова прижимается лбом к коленям.
– Я сама не верю, – говорит она глухо. – Не верю, что это правда.
Я присаживаюсь рядом, оставив между нами зазор.
– Что правда?
Она фыркает и выпрямляется; пучок, прихваченный изношенной резинкой, разваливается, и волосы рассыпаются по плечам. Я замечаю, как она накрывает ладонью живот.
– Это… – начинает она, но останавливается. Смеется надрывно – то ли нервно, то ли зло. – Меня вчера весь день мутило. Уже несколько дней мутит, знаешь, приливами. Мутит и мутит, подумаешь. Ничего такого. Но мама распсиховалась из-за того, что Илай постоянно ночует у нас, потому что по ее логике это значит, что мы с ним спим. И она заставила меня сделать тест. И вот.
Ох.
– Так ты… – Я осекаюсь. Не хочу произносить это первой.
Тесс делает это за меня.
– Беременна. На сносях. Гордая обладательница пузожителя, – говорит она, и в каждом ее слове звенят нотки приближающейся истерики.
– М‐м… Мои поздравления?
– Катись к черту. – У нее вырывается слабый смешок, и, словно сдувшись, она приваливается к моему плечу. Да, мы поругались, но сейчас мы здесь, и в моих силах быть для нее человеком, на которого она может рассчитывать.
– Получается, это не Илай, – говорю я. Вспоминаю парней в пиджаках у входа в мэрию. Почему-то я не могу представить Тесс с кем-то из них. С кем угодно. – А… можно спросить кто?
– Валяй, спрашивай, – говорит Тесс мне в плечо. – Если узнаешь, расскажи потом.
У меня расширяются глаза. Я пытаюсь подобрать нужные слова, чтобы спросить, как она себя чувствует, не угрожают ли ей. Я должна убедиться, что она понимает: что бы ей ни потребовалось, я рядом и готова сделать все, что в моих силах, но прежде, чем я успеваю что-то сказать, она продолжает:
– Я просто не понимаю, как такое вообще возможно.
– В смысле? – спрашиваю я медленно. Кажется, я что-то упускаю.
– Это невозможно. Физически. – Она до побелевших костяшек стискивает подол платья. Я отстраняюсь, заглядываю ей в лицо. – Я думала, тест попался бракованный. Но мама купила мне еще три, и все показали один результат. Непорочное зачатие, охренеть просто.
Я должна что-то сказать, но от потрясения не могу выдавить ни слова. Она не шутит. Она правда беременна, и, если я правильно ее понимаю, она утверждает, что отца не было. Ничего не было. Только… она.
Свет от потолочной лампы падает ей на щеки, и под глазами залегают глубокие тени. Она сгрызла ногти под корень, содрала весь лак. У нее вырывается истеричный горький смешок.
– Как обычно происходят такие вещи?
– Так, ладно. – Я стараюсь держаться спокойно. Так, будто все под контролем. Кто-то из нас двоих должен. – Давай разбираться. Говоришь, мама заставила тебя сделать тесты?
Она кивает, зажмуривается и нервно смеется.
– Этим утром.
– И ты совершенно точно не могла ни от кого забеременеть? – говорю я медленно. Она открывает глаза и метает в меня отчаянный, усталый взгляд.
– Я тебя умоляю, – говорит она. – Я сама ничего не понимаю, так что не жди от меня объяснений. Это уж слишком. Мама устраивает мне допросы, отец вообще делает вид, будто меня не существует, но боже нас упаси пропустить этот долбаный прием, и…
Она осекается: кто-то стучит в дверь с той стороны. Я оборачиваюсь. На площадку выглядывает бабушка с тем же сочувственным выражением, что я видела, когда только приехала в Фэрхейвен.
– У вас все хорошо? – спрашивает она. Чуткая, понимающая, безупречная. Это бабушка, к которой я ехала, бабушка, которая завила мне волосы и купила красивое платье, но сейчас от этого становится только хуже. Все это показуха. Теперь я это понимаю. И если она нацепила маску снова, этому должна быть причина.
Тесс всхлипывает и вытирает нос кулаком.
– Все нормально, – говорит она. – Простите, что устроила сцену.
– Ну что ты. – Бабушка выходит на лестницу, прикрывает за собой дверь и прислоняется к ней спиной. Чтобы никто больше не вошел. А может, чтобы не вышли мы. – Ничего страшного. Там почти закончили прибираться. – Она улыбается Тесс, тепло, открыто и едва заметно, а оттого как будто искренне. – Мне показалось, что ты очень переживала. Я… Скажем так, в ваше отсутствие я успела кое-что услышать. О ситуации, в которой, я подозреваю, ты оказалась.
– Что? – говорю я. «Ситуации»? Но бабушка не удостаивает меня даже взглядом.
– Моя дочь тоже забеременела в юном возрасте, – говорит она. Я оторопело смотрю на нее. Как она догадалась?
Она приседает перед Тесс и кладет руку ей на колено. Так же, как на кухне со мной.
Один в один. Меня накрывает болезненное дурное предчувствие, от которого кожа покрывается мурашками. Так быть не должно.
– Бабушка… – начинаю я, но она, не сводя глаз с Тесс, останавливает меня жестом.
– Я помогла ей с этим справиться, – говорит она. – И тебе помогу. У тебя есть выбор. И что бы ты ни решила, тебе открыты тысячи дорог.
Она говорит правильные вещи, но звучат они как-то не так. Потому что бабушка произносит эти слова не из доброты и сочувствия. С чего это она вдруг заинтересовалась благополучием Тесс, о которой прежде и думать не думала?