Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 39)

– Отец ребенка будет тебе помогать, – продолжает она. – Мы об этом позаботимся.

Нет, вдруг понимаю я с неожиданной ясностью, разгоняющей туман замешательства. Нет, Тесс, не надо. Но губы Тесс уже размыкаются, и она произносит:

– В этом-то и проблема.

Бабушка сдвигает брови.

– Что ты имеешь в виду?

– Нам пора возвращаться, – вклиниваюсь я. Сжимаю руку Тесс и осторожно тяну за собой. Не говори ничего. Не доверяй ей. Она морочит тебе голову так же, как заморочила мне. – Родители тебя наверняка потеряли.

Она ловит мой взгляд, и ее глаза округляются от понимания.

– Да, точно.

Мы поднимаемся и протискиваемся мимо бабушки к двери.

– Нет, постой. – Бабушка выпрямляется, расправляет невидимые складки на платье. – Тереза, у этого ребенка есть отец?

Есть ли отец. Не «кто отец». Откуда такой вопрос? Я все еще не могу уложить в голове, что такое вообще могло произойти, а бабушка с ходу попадает в самую точку. Как будто уже знает.

Тесс разворачивается. Ее голос срывается до едва различимого шепота.

– Почему вы спрашиваете?

И бабушка. Смотрит на меня.

Всего долю секунды, и она сразу же отводит глаза, так что кажется, что это была случайность. Но этот взгляд буравит меня насквозь, проносится эхом по пустотам, в которых никогда не жил мой собственный отец. Человек, которым я никогда не интересовалась, потому что мне с головой хватало странностей матери.

– Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, – говорит бабушка. – Я только хотела убедиться, что у вас с Марго все хорошо. Давайте вернемся на прием.

Я едва успеваю подвинуться, прежде чем она открывает дверь и твердой, непреклонной рукой загоняет нас в зал. Музыка бьет по ушам, ароматы парфюма сплетаются в удушающую вонь. Мне нужно на воздух. Нужно, чтобы бабушка перестала наблюдать за мной так пристально, будто хочет знать, что я планирую делать дальше.

А больше всего мне нужно найти маму. И, едва бабушка на секунду отворачивается, я бросаюсь к двери.

Двадцать четыре

Я на улице. Сгущаются сумерки. Я угнала чей-то велосипед с парковки у сквера и мчу по городу. Дыхание сбивается, в глазах туман. Все не так, как я думала. Отца нет, отца нет, говорили мне, и меня это не смущало. Конечно, иногда я гадала, где он сейчас и как он мог бы выглядеть – что за лицо могло объединиться с маминым и не оставить никакого мало-мальски видимого следа.

Во мне нет ничего от отца. Только от мамы. Значит ли это…

Я кручу педали еще быстрее, стараюсь уложить факты в голове. Нильсены на фотографиях в столовой. В них не было сходства, которое есть между мамой, бабушкой и мной. И ответ – ответ есть, и он ждет, чтобы я взглянула правде в глаза, но я не могу сделать это одна. Мне нужна мама.

Я не знаю, где именно она остановилась, но в городе размером с Фален едва ли много мотелей. С Тесс и с бабушкой я успела увидеть почти всю западную часть. Так что я еду вдоль шоссе на восток. Впереди показывается длинное приземистое здание, белое с голубым, и маленькая пыльная парковка. На неоновой вывеске попеременно мигает «Свободно» и «Мест нет».

Это единственный мотель, который я видела в Фалене; она наверняка здесь. Я съезжаю с дороги и останавливаюсь у незасеянной клумбы.

Маминой машины на парковке нет. Непонятно, в каком из номеров она остановилась. Может, она уехала за продуктами или ищет меня? Я оставляю велосипед на тротуаре и влетаю в офис. За стойкой, закинув ноги на старую коробку, сидит парень немногим старше меня и посасывает из бутылки пиво.

– Черт. – Завидев меня, он поспешно выпрямляется. – Клянусь, мне уже можно.

Седина. Седина порой сбивает людей с толку, когда они не всматриваются в лицо.

– Верю, – говорю я. – Я ищу свою маму. – Называть фамилию смысла нет. Думаю, он и так догадается. – В каком номере она остановилась?

– Маму? – Он недоуменно хмурится. – Дальний номер недавно снимали, но…

– Спасибо.

Вперед, мимо номеров за облупленными голубыми дверями. У последней я останавливаюсь. Она слегка приоткрыта, так что я просто захожу без стука.

Я останавливаюсь. Наверное, это не тот номер. Внутри пусто. Ни сумок, ни личных вещей. Постельное белье свалено в кучу в углу, как будто кто-то собирался его менять.

Но нет, я ничего не перепутала, потому что на голом матрасе лежит Библия. Которую я оставила в нашей калхунской квартире. Точная копия Библии Кэтрин в Фэрхейвене.

Мама была здесь. И она уехала.

Паника подкатывает к горлу, перекрывает доступ для воздуха. Ее вещи должны быть где-то здесь. Она не могла уехать. Все хорошо. Я уверена, что все хорошо.

Я бросаюсь к комоду, один за другим выдвигаю ящики. Пусто, пусто, пусто. Спокойно, Марго. Дыши глубже. Она не могла так поступить. Она бы не стала нарушать первое в жизни данное тебе обещание.

Я проверяю ванную. На полках пусто, полотенца свалены на дно ванны. Еще влажные. На бортике незакрытый шампунь. Она была здесь.

– Мам! – кричу я, и, хотя понимаю, что это бессмысленно, что она не ответит, гоню эту мысль прочь. – Мама!

Тишина – только мой голос отражается от кафеля. Я возвращаюсь в спальню. Золоченый переплет Библии вспыхивает в лучах заходящего солнца, загоняя мне под ребра иглу. Это был ее номер, но ее вещей здесь нет. Потому что она забрала их. Потому что она не стала ждать. Она уехала. И увезла с собой всю свою жизнь.

Только меня оставила.

С каждым вдохом внутри что-то рвется, каждая секунда причиняет больше боли, чем предыдущая. Она уехала. Взяла и уехала. Собрала вещи и больше не вернется.

Она обещала. Она обещала, что останется. И я поверила, вот же дура. Я правда верила, что она будет ждать, пока я не пойму, что готова вернуться. Я правда верила, что на этот раз все будет иначе, что мы наконец-то друг друга поняли.

Секунду я стою в растерянности. Я не знаю, куда направить гудящий внутри меня улей гнева. Это подарок, твержу я себе. Она наконец-то дала мне то, о чем я мечтала. Возможность жить своей жизнью, отдельно от нее. Радуйся.

Каждая клеточка моего тела полыхает чистой яростью. Я поднимаю прикроватную тумбочку. Швыряю ее в стену. Дешевая фанера разлетается на куски. Следом в зеркало над комодом летит Библия. Осколки сыплются на пол, разлетаются вокруг ног. Даже если они поранят меня, пусть. Одной раной больше, одной меньше – мне все равно.

Как она могла так поступить? Столько лет мы рвали друг друга на части, но мы всегда, всегда держались вместе, а сейчас она сбегает? Сейчас, когда мне так нужны ответы? Сейчас, когда мне так нужна помощь?

Она не могла уехать. Не могла, не могла. Если кто и собирался уехать, так это я, но на самом-то деле я бы никогда этого не сделала, потому что я не могу ее отпустить.

Я говорила, что хочу свободы, я убеждала себя в этом каждый день, проведенный в калхунской квартире, я мечтала провести день в одиночестве, не слыша в голове ее голоса, но я не хотела этого всерьез, потому что она моя мама и я люблю ее. И я рыдаю, сотрясаясь всем телом, рыдаю так, что больше похоже на вой.

Моя мама, моя мама, моя мамочка, которая никогда меня не хотела.

– Вернись, – слышу я собственный шепот. – Вернись.

Когда я поднимаю голову, солнце почти село и через открытую дверь льется приятная прохлада. Парень с ресепшена наверняка меня слышал, но проверять не пошел. Не могу его осуждать. Я бы тоже не пошла.

Я заставляю себя подняться на ноги. Вытираю краешком одеяла сопли и слезы. Я могу сколько угодно биться в истерике, но в конечном счете придется собраться. Собраться и самостоятельно найти все ответы. Я делала это много лет. Справлюсь и в этот раз.

Я вычищаю ковер от осколков зеркала. Собираю самые крупные обломки тумбочки и выбрасываю их в мусорное ведро у двери. Вешаю полотенца на штангу для душевой занавески, чтобы быстрее высохли. Умываюсь холодной водой, чтобы с щек ушла краснота, и заправляю завитые волосы за уши, чтобы вернуть себе сколько-нибудь приличный вид.

Прежде чем уйти, я оглядываю номер в последний раз. Нужно будет зайти на ресепшн и извиниться. Но тут что-то привлекает мое внимание. Из перевернутой вверх обложкой Библии выглядывает нечто белое и квадратное. Это не мамин снимок на фоне Фэрхейвена – его я забрала с собой, когда уезжала из Калхуна, – и не деньги, которые я ей оставила. Это что-то другое.

Я сажусь на корточки, привалившись спиной к кровати, и поднимаю загадочный предмет. Это конверт. «Марго» – написано на нем от руки неровным, дрожащим почерком, так не похожим на бабушкин.

Я озираюсь по сторонам, оглядываю учиненные мной разрушения и сглатываю подкативший к горлу горячий комок стыда. Она оставила мне записку. Это не искупает того, что она сделала. И все-таки она мне что-то оставила.

Внутри лежит фотография. Мама и Кэтрин стоят на крыльце Фэрхейвена по бокам от бабушки. Одна из них, с длинными распущенными волосами, одета в шорты и футболку. На другой простое платье в широкую полоску. У меня перехватывает дыхание: у девочки в платье выскоблено лицо, да так сильно, что фотография процарапана насквозь.

Девочка, стоящая по другую руку от бабушки, смотрит на сестру со свирепым выражением, которое я хорошо знаю по себе. Видимо, это мама. Мама из дневника Кэтрин, которая выскабливала лицо сестры с фотографий и сохранила эту, потому что ничуть не жалела о содеянном.

Вот только… Я приглядываюсь к фотографии. Я знаю мамино лицо лучше своего собственного. И это не оно. Отличие минимальное, но есть. Родинка не с той стороны, другая линия роста волос.