Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 36)
Защитит от чего?
От нее?
Я судорожно выдыхаю и продолжаю читать. Если в этой записи Кэтрин удалось собраться с мыслями, то в следующей, накарябанной поперек страницы теми же чернилами, она совершенно теряет голову.
Я закрываю Библию. Кэтрин цеплялась за маму изо всех сил. А теперь? Одна мертва, у другой не жизнь, а подобие жизни.
Бабушка считает, что это мама должна была рассказать мне о смерти Кэтрин. Мама сказала немного, но достаточно. «Это все из-за меня», – сказала она утром. Она выскабливала лицо сестры с фотографий. Мама, полная злости и зависти. Мне страшно об этом думать, но я догадываюсь, чтό она могла иметь в виду.
Здесь я в безопасности, твержу я себе. Без нее мне будет лучше. И я согласна на все, что готова дать мне бабушка, потому что ничего другого я не заслуживаю.
Двадцать два
До конца дня из комнаты я больше не выхожу. Про- пускаю ужин и пытаюсь заснуть, пытаюсь перевести события этого дня в воспоминания, но мозг возвращается к ним всю ночь. Мама, синее платье, которое она надела в больницу, Тесс – я лежу с открытыми глазами, пока не восходит солнце, и тогда усталость наконец берет свое. Она наваливается на меня, засасывает в тяжелые горячечные сновидения и не отпускает до тех пор, пока меня не будит стук в дверь.
Я выбираюсь из кровати, сонная и растерянная.
– Секундочку, – бормочу я и слышу, как бабушка что-то отвечает, но не могу разобрать слов.
Я открываю дверь. Бабушка стоит на пороге с платьем в руках – синий цветочный принт, рукав-бабочка, слишком пышная, на мой вкус, юбка.
– Ты почему еще в постели? – восклицает она, влетая в комнату. На запястье у нее болтаются белые босоножки. – К пяти нам нужно быть в городе.
Я бросаю взгляд на часы. Пятый час. Я готова проспать еще, наверно, сутки: события последних дней вдавливают меня в матрас, как гиря.
– Давай, давай, – говорит бабушка. – Встаем.
– Что? – После всего случившегося обыденность происходящего сбивает с толку. Я до сих пор чувствую бабушкину руку на колене, до сих пор слышу ее слова о том, что мое место здесь. И вот она снова передо мной. С платьем. Как будто уже забыла, что именно из-за платья я от нее убежала.
Бабушка поворачивается ко мне, прижимая платье к груди, как будто прикидывает, пойдет ли ей.
– Благотворительный прием в пользу полиции. Миллеры планировали его несколько месяцев.
Звучит как последнее мероприятие, на которое она согласится пойти. Я знаю, как она относится к Фалену. Как Фален относится к ней. И мне совершенно не хочется встречаться с местной полицией чаще, чем это необходимо. Им нужна бабушка, и они хотят, чтобы я им помогала, и я боюсь, что, если они попросят о помощи снова, я могу и согласиться. Нет уж, безопаснее держаться от них подальше.
– Зачем это нам? – Я сажусь на кровать, отбрасываю одеяло и задираю ноги. – Сомневаюсь, что нам будут рады. – Давай останемся здесь, хочется сказать мне. Ты и я – и больше никого до конца наших дней. Мне не придется видеться с Тесс. Не придется вспоминать о том, как я с ней обошлась.
– Именно поэтому мы и едем. – Бабушка ставит босоножки на пол, раскладывает платье на кровати и встает надо мной. – Мы покажем всем, что нам плевать на пустые сплетни.
Я уверена, что это далеко не все. Я не верю, что мы едем в город только для того, чтобы помозолить глаза местным жителям. Дело в пожаре и трупе. И во мне.
– Хорошо. – Похоже, возражать сейчас нет смысла. Бабушка с довольным видом кивает на платье.
– Надевай, – говорит она. – Купила специально для тебя в Кроуфорде.
– Когда это ты успела?
– Когда ты так внезапно покинула нас на завтраке у Миллеров, – говорит она чуть язвительно, давая понять, что все еще не простила мне этой выходки. – Размер пришлось угадывать. Приходи ко мне в комнату, когда переоденешься. Я заплету тебе волосы.
Она выходит. Я встаю, опускаю глаза на платье. То ли это извинение за синее платье с чердака, то ли напоминание. Предостережение. Ты уже потеряла мать – смотри не потеряй меня.
Нет. Я зажмуриваюсь и расстегиваю молнию. Не нужно во всем искать второе дно. Она купила мне платье, хотя я буквально сбежала от нее у Миллеров. Это проявление заботы. Таким стоит дорожить.
Платье скользит по обожженной коже – я надеваю его медленно, чтобы было не так больно. Беру босоножки, которые принесла для меня бабушка, и выхожу к лестнице. Дверь в комнату бабушки приоткрыта, из нее льются желтый свет и тихая музыка.
Я подхожу ближе, и под ногами скрипит половица.
– Поживей, – окликает меня бабушка. – Заходи.
Ее кровать аккуратно заправлена, как и в прошлый раз, а сама она сидит у туалетного столика, распустив по плечам длинные седые волосы. В отражении я вижу, что платье на ней точно такое же, как мое, только красное. В одной руке она сжимает щипцы для завивки, другой придерживает кончики волос, чтобы волна вышла ровной. Она выглядит как человек из другой эпохи. Как будто ее вырвали из своего времени и перед самым моим приходом посадили в эту комнату.
– Марго, – говорит она, поймав мой взгляд в отражении. – Посмотри на себя. Ну просто картинка.
Она встает – на ногах у нее чулки, – подходит ко мне, аккуратно разглаживает складку на лифе моего платья.
– Вылитая мать.
Девиз моей жизни, мой дар и мое мучение. Когда уже во мне увидят меня?
– Пойдем-ка, – говорит она, – подкрутим тебе волосы.
В ее комнате слишком душно – хуже, чем в моей, хотя на потолке крутится вентилятор. Жалюзи опущены так низко, что не видно ни солнца, ни полей. Я прохожу за бабушкой к туалетному столику. Мягкий пуфик, обитый бархатом, странно контрастирует со спартанской обстановкой остального дома. На столике почти ничего нет – только старый флакон с побуревшими, высохшими от времени духами и три тюбика помады. Я тянусь к одному из них.
Бабушка отводит мою руку в сторону.
– Эти цвета тебе не пойдут.
Я сижу неподвижно, пока она расплетает мне косу. Пряди она тщательно распутывает и распределяет по плечам. Я закрываю глаза. Я боюсь расплакаться.
– Сегодня важный день, – говорит бабушка мне на ухо, нежно касаясь пальцами кожи головы. – Пожалуйста, не огорчай меня.
Я открываю глаза и ловлю в зеркале ее взгляд.
– То есть?
– Не устраивай сцен.
Она разделяет мои волосы на несколько частей и расчесывает их жесткой щеткой. В зеркало мне видно, как она отводит их от висков, открывая седину. Почему-то – раньше я такого эффекта не замечала – это подчеркивает румянец. Бабушка прикладывает к моей щеке тыльную сторону ладони, и ее прохладная кожа успокаивает нарастающий жар.
– Настоящая Нильсен, – говорит она задумчиво, почти печально.
Она берет щипцы, и ход времени замирает, пока она прядь за прядью завивает мне волосы. Медленное натяжение волос, гул вентилятора, упругий поток воздуха на коже. Вот что значит быть ее внучкой. Вот чего я хотела.
Я позволяю этой мысли укорениться, обвиться вокруг сердца; наконец бабушка заканчивает с волосами и откладывает щипцы. Я откидываюсь назад, упираюсь в ее живот спиной. Одинаковые платья, одинаковые прически.
– Только полюбуйся, – шепчет бабушка. Она наклоняется, целует меня в макушку и так сильно сжимает мне плечи, что наверняка останутся синяки.
Я не против. Давно пора, чтобы любовь оставила на мне отпечаток.
Когда мои свежезавитые локоны остывают, бабушка выводит меня к пикапу. Я все еще не хочу покидать Фэрхейвен, но ее не переубедить, да мне и самой нравится идти рядом с ней и чувствовать себя ее внучкой. Это то, о чем я мечтала, когда приехала сюда.
В машине она снимает туфли на каблуках, и я кладу их себе на колени. Мы едем мимо выгоревших полей в центр города. Фален ничуть не изменился, но через окно бабушкиной машины воспринимается совершенно по-другому. Я знаю, что она видит не то, что вижу я. Она видит город таким, каким он был, когда принадлежал Нильсенам.
Таким ли видела его мама, когда приехала сюда? Разумеется, на приеме ее не будет – я не могу даже представить, чтό может заманить ее на такое мероприятие, – но живот все равно сводит от беспокойства. Что, если я увижу ее на улице? Что, если мы будем проезжать ее мотель или даже ее машину, припаркованную у газона? Что мне делать тогда?
Но где бы она ни была, мы ее не встречаем. Что ж, мне и без нее есть о чем беспокоиться. Взять хотя бы полицию и нашу ссору с Тесс, воспоминания о которой еще свежи. Мы припарковались напротив участка, и на секунду мне кажется, что бабушка ведет меня туда. Возможно, она оставит меня в морге рядом с девушкой, которой позволила умереть? Но она ведет меня в другую сторону. К зданию мэрии за углом, мимо церкви с широкими мраморными ступенями и высокими арочными дверями. Рядом с церковью мэрия кажется совсем крошечной и неприметной. Обычное двухэтажное здание с простой дверью, которую кто-то украсил парой обвисших воздушных шариков и подпер мусорной урной.