Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 29)

Других записей нет до самого Нового Завета. На этот раз приходится поломать глаза: Кэтрин писала карандашом, обворачивая текст вокруг пассажа про милостыню.

сегодня ходили на рентген, у меня все нормально, но снимки невелички обсуждали долго. видимо там что-то не так (в копилочку тех вещей из-за которых весь город считает нас чокнутыми) (подозреваю было бы проще если бы мама не держала нас в изоляции и не наряжала как бумажных кукол с другой планеты)

доктор хоуленд набросал ей от руки копию потому что не мог отдать оригинал с доски, но она даже смотреть не стала

выбросила в мусорку, а я быстренько достала и спрятала сюда потому что когда-нибудь она наверняка захочет на него посмотреть. мне хочется сказать ей что все хорошо, что это не делает нас разными, но она не станет слушать

на ночь она выгнала меня спать в гостевой комнате. это несправедливо, я-то тут при чем, почему она меня наказывает

я пыталась с ней поговорить, но она только повторяет «мы теперь разные мы теперь разные», я понимаю что она имеет в виду и почему ей обидно, потому что она невеличка и я не представляю как бы я узнавала себя если б не научилась сперва узнавать ее, но все-таки

может это не так уж плохо может это нормально и это значит что мы можем быть какими угодно и все равно любить друг друга, но я не знаю, как ей об этом сказать

интересно, с братьями так же?

брата у нас нет. ричард был вроде брата, но он давно уехал в колледж (наверное как раз когда невеличка сломала мне руку) и с ним было совсем по-другому

мама сказала бы, что в библии есть все ответы. в последнее время она говорит это реже, но когда нам было лет десять-одиннадцать библия была ответом на все

что ни спросишь – один ответ: что говорится в писании?

как будто только библия могла вырастить из нас порядочных людей, а она нет

я не уверена что мы с невеличкой порядочные, но мы еще можем это исправить

МОГЛИ БЫ, только вот невеличка со мной не разговаривает. ненавижу когда она это делает. ненавижу когда она пропадает. я скучаю я так по ней скучаю какая же я жалкая

В животе разверзается пропасть. В последней строке я узнаю себя. Кэтрин умоляла маму открыться ей хоть немного, тосковала по ней и ненавидела себя за это. Выходит, мама была такой всегда. Дело не во мне.

Между этой страницей и следующей зажат листок бумаги. Видимо, зарисовка рентгена, о которой писала Кэтрин. Я разворачиваю листок – хрустящий, белый, прекрасно сохранившийся. Рисунок выполнен основательно. Грудная клетка. Тонкие затененные кости. И стрелка, указывающая на область сердца в левой части рисунка.

Секундочку. Я видела свои снимки – мне делали рентген, когда я болела пневмонией. Они были не такие. На снимке сердце слева. Значит, в реальности оно справа, а не там, где должно быть.

Я недоуменно хлопаю глазами. Мамино сердце расположено зеркально. Я и не знала. Она об этом не рассказывала. Конечно, она и не обязана о таком рассказывать, и все-таки. Мне кажется, это важно. Звучит как вещь, о которой мне следует знать.

Звучит так, будто я об этом уже слышала. Я отматываю время назад, перебираю воспоминания – и точно, вот оно. Декстрокардия, зеркально расположенное сердце. Так говорилось в отчете о вскрытии, который я видела в морге. У той девушки сердце тоже располагалось справа, как у мамы.

Меня пробирает дрожь. Ниточки сплетаются между собой. Я знала, что так будет. Но если это правда, то отмахнуться от подозрений уже не получится. Догадки, которые я успела отмести, снова напоминают о себе. Возможно, эта декстрокардия генетическая, возможно, она означает, что та девушка – ее настоящая дочь. А я нет.

А может, все совсем не так. Может, я никогда не раскрою всех загадок этой семьи.

Я складываю рисунок и убираю назад в книгу. Через минуту я вернусь к себе в комнату. Вымою руки, спущусь на ужин и постараюсь забыть обо всем, что сегодня случилось. А когда пойду спать, то скрещу пальцы и буду надеяться, что мне не приснится мамин автоответчик и как она снова и снова сыплет извинениями, сталкивая сестру с дерева.

Восемнадцать

Я просыпаюсь во вчерашней одежде. Библия Кэтрин лежит на тумбочке, фотография из маминого экземпляра стоит за ней. Одна мертва, другую преследует прошлое.

Я переворачиваюсь на спину, смотрю в потолок. Бабушка сказала, что Кэтрин умерла до моего рождения. До того, как могла родить дочь, которая сейчас была бы моего возраста. Тогда откуда взялась девушка в поле? Не кузина, не сестра. Бабушка о ней говорить отказывается. Неприкаянная душа, чужая для всех, кроме меня.

Всего лишь второе утро в Фэрхейвене, а мне уже кажется, что с приезда в Фален прошли годы. Пожар, девушка, Кэтрин. Я думала, что без мамы будет проще, что я найду здесь все ответы. Вместо этого я нашла только обломки ее прежней жизни и еще больше вопросов.

Я по горло сыта неведением. Я больше не позволю бабушке меня обманывать.

Я переодеваюсь и спускаюсь на кухню. Бабушка уже стоит у плиты, лущит кукурузу и приглядывает за закипающей водой. По обе стороны от этой комнаты раскинулся Фэрхейвен с его темными углами и запертыми дверями. Вчера утром я думала, что дом покажет мне то, чего не хочет показывать бабушка. Я ошибалась. Правду можно найти только здесь – за этим шатким столом, пока бабушка возится у плиты, улыбаясь мне едва заметной улыбкой.

– Тебе лучше? – спрашивает она. – За ужином ты была какая-то притихшая.

Это правда. Я смела все, что было в тарелке, и быстро вернулась наверх, потому что не могла сидеть с ней и делать вид, что все в порядке. Не могу и теперь. Она скрывает от меня правду, как скрывала мама. Всю жизнь другие люди решали за меня, что мне следует знать. Довольно.

– Какими они были? – Бабушка ясно дала понять, что не расскажет ничего о девушке из пожара, так что я начинаю с близняшек. Что-то я уже знаю из дневника Кэтрин. Но мне нужно услышать это от бабушки.

– Девочки? – Она поднимает глаза на меня. Я ищу в ее лице облегчение, хоть какой-нибудь намек на то, что она рада наконец рассказать правду. Ничего. По крайней мере, ничего, что я могу истолковать. – Они были неразлучны. Наверное, у близнецов всегда так.

Я пришла не за этим. Не за пасторальной картинкой с двумя девчушками в одинаковых платьицах, которые смеются и держатся за руки. Я не верю, что все было так.

– Но когда-то же они ссорились, – говорю я. Про Библию и сломанную руку я решаю не упоминать. Может, бабушка давно прочла дневник Кэтрин, но, пока я не буду знать наверняка, эту информацию лучше придержать.

– Ну конечно. – Она берет следующий початок и начинает обдирать листья. Я морщусь, вспоминая кукурузу в поле с раздвоенными, перевитыми между собой початками. – Порой я только и слышала: невеличка то, невеличка это, а иной раз Кэтрин без конца таскала у твоей матери одежду.

Невеличка. Снова.

– Кэтрин так называла маму?

Бабушка бросает початок в кастрюлю и даже не морщится, когда капли кипятка попадают ей на кожу.

– Это было их общее прозвище. У них все было общее. Они делились всем.

Жаль, что никто не поделился со мной. Никто не подумал рассказать об этом мне. Я захожу с другой стороны.

– А как начался пожар? – спрашиваю я и сажусь за стол.

Бабушка вскидывает брови.

– Который из?

– В абрикосовой роще. Тот, что «несчастный случай», – прибавляю я саркастично.

– Оставь этот тон. – Она помешивает воду деревянной ложкой, хмурится. – Как знать, отчего происходят такие вещи?

– Просто как-то странно. Целых два пожара на одной ферме.

– Мир велик и полон случайных совпадений, – говорит она. Я даже не пытаюсь возражать, хотя ежу понятно, что это полная чушь. Споры тут не помогут.

Она двумя пальцами вылавливает из воды початок, выкладывает его на тарелку и присыпает солью.

– Ешь.

– Это весь завтрак? – Накопившееся раздражение выплескивается наружу. Мне ни разу не удалось загнать ее в угол. Ни разу.

– Всем нам приходится довольствоваться тем, что мы имеем. – Она ставит тарелку передо мной и выжидательно замирает, как будто собирается смотреть, как я ем. Игнорируя тарелку, я встаю и подхожу к холодильнику. Бабушка раздраженно вздыхает, и я прячу довольную улыбку. Может, правды от нее не добиться, зато теперь я знаю, что вывести ее из себя вполне в моих силах.

В холодильнике пугающе пусто, не считая пары пачек сливочного масла, пакета с подвядшей стручковой фасолью и внушительного запаса бутилированной воды. Так не пойдет. Нужно что-то, чего мне нельзя. Я хочу показать ей, чего стоят все ее правила. Я закрываю холодильник и распахиваю морозилку.

– Марго, – говорит бабушка, – закрой морозилку. Это не для тебя.

Но я не слушаю. Морозилка сверху донизу набита абрикосами. Ни дюйма свободного пространства. Часть из них упакована в пакеты, некоторые совсем свежие и пружинят под пальцами. Мне хочется спросить про них, но все это выглядит настолько странно, что я даже не знаю, как сформулировать вопрос.

Бабушка перехватывает дверцу морозилки и, оттеснив меня в сторону, закрывает.

– Довольно, – говорит она.

От дальнейшего спора меня отвлекает шум двигателя. Я узнаю этот звук. Этот присвист, придушенный рев. Сколько раз мы чудом наскребали денег на ремонт этого драндулета? Сколько раз он ломался снова?

Это наша машина. Это мама. Из меня рвется смех, полный восторга и ужаса одновременно. Я позвонила, и она приехала. Поверить не могу.