Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 31)

– Я понятия не имею, о ком ты, – говорит мама. Беда в том, что я знаю, каким голосом она врет. Много лет я слушала ее ложь, захлебываясь в потоке гнева, который она во мне пробуждала. Сейчас она говорит правду. Но бабушка лжет, в этом сомнений нет.

Не понимаю. Я думала, что они хранят общие тайны. А если нет, что из этого следует?

В повисшей тишине мама кладет руку на крышу машины.

– Теперь ты сядешь в машину? И мы уедем.

Я оглядываюсь через плечо. Бабушка стоит на крыльце, опираясь на колонну, и наблюдает за нами.

– Марго?

Перед глазами снова появляются весы. На одной чаше мама – целая пирамида прожитых с ней лет. На другой – бабушка.

А между ними тень – Кэтрин и неизвестная девушка, и обе ждут моего решения. Ждут, чтобы я узнала, как они умерли.

– Нет. – Я снова поворачиваюсь к маме. – Я не могу сейчас уехать.

Ее лицо каменеет.

– Что ты сказала?

Мне придется ее попросить.

– Ты не могла бы подождать?

– Марго. – Она делает глубокий вдох. Я вижу, как она старается держать себя в руках. У нее не получится. – Марго, садись в машину.

– Нет.

– В машину, Марго. Живо.

– Я никуда не поеду, – говорю я и не могу сдержать улыбку. Обычно из нас двоих ледяное спокойствие сохраняет мама, пока я лезу на стенку. Наоборот оказывается гораздо приятнее.

Мама прикрывает глаза, и у нее вырывается недоверчивый смешок, холодный и резкий.

– Ты, наверно, шутишь, – говорит она, прежде чем посмотреть на меня снова. – Это твой ответ? Я приехала за тобой, вернулась ради тебя в Фален, а получила…

– Ты получила меня. – Каждое мое слово сочится горечью. Хладнокровие, которым я только что гордилась, улетучивается без следа. – Какая досада. Какое разочарование. Сочувствую от всей души. Может быть, тебе обратиться к групповой терапии? Позвонить на горячую линию для матерей с пропащими дочерями?

Секунду она смотрит на меня, а потом поджимает губы.

– Прекрати это, – говорит она. – Хватит. С меня довольно.

– С тебя довольно? – Я уже почти кричу. Вся эта история вцепилась в меня мертвой хваткой, и я начинаю задыхаться. – С тебя все и началось!

Она не отвечает. Просто тянется к двери машины, и я чувствую, как начинаю растворяться. Она не имеет права так поступать. Выпотрошить меня, а потом сделать вид, что ей все равно, что из нас двоих что-то чувствую только я.

– Эй, – окликаю я ее, – с тебя, может, и хватит, а я еще не закончила.

Она распахивает дверь.

– Если хочешь остаться с бабушкой, дело твое.

Я бросаюсь вперед, хватаюсь за ручку двери.

– Мы еще не закончили.

– Я сказала, закончили, Марго.

– А я сказала, нет, – говорю я и с размаху захлопываю дверь. Рука болит от приложенной силы, ну и ладно – главное, что теперь мама смотрит на меня. И это приятно, потому что в ее глазах виден страх. Должно быть, такой же страх она видела в глазах Кэтрин в тот день в роще.

– Не смей называть меня неблагодарной, – говорю я негромко, но тут же снова начинаю распаляться. – Я никогда ничего не просила, я заботилась о себе сама с…

– Я такого не говорила, – перебивает она с подчеркнутым недоумением. – Не приписывай мне того, что я не говорила.

– Но ты это имела в виду. – Она вернулась за мной, а я воспринимаю это как должное. Я знаю, как переводить ее слова во время наших ссор.

Но она мотает головой.

– Не надо рассказывать мне, что я имела в виду.

Я с трудом перевожу дыхание.

– Но для меня это звучало именно так. Разве это не важно? Разве не важно, как на меня подействовали твои слова? – Я как будто бьюсь о кирпичную стену. Мама даже не меняется в лице. – Оттого, что ты имела в виду что-то другое, легче мне не станет.

Я глотаю подступивший к горлу комок. В глазах начинает щипать, еще немного, и они прольются, но, пожалуйста, пожалуйста, Марго, соберись. Маме плевать на мои слезы. Они ее не трогают. От них станет только хуже.

– Я не виновата, – говорит она, – что ты трактуешь мои слова через призму собственных комплексов.

– Я знаю, – говорю я. – Знаю. – Вот так всегда и заканчиваются наши ссоры. Моим полным уничтожением. – Но разве для тебя не важно, что твои слова причинили мне боль?

– Это к делу не относится.

– Ответь, мам. Пожалуйста. – Она продолжает смотреть на меня с непониманием, и я чувствую, что близка к истерике. Голос пропадает, из груди вырывается какой-то всхлип. – Разве это не важно? Разве для тебя это не важно?

Тишина. Тишина, тишина, тишина, ни слова, ни звука – она даже не здесь. Она даже не слушает, а я не могу сочувствовать нам обеим одновременно. Мне остается только снова и снова кричать: «Ответь!», срывая голос.

– Марго.

Меня словно окатывает водой. Мир исчезает, как холодное прозрачное стекло. Я оборачиваюсь.

Бабушка стоит в нескольких шагах от меня, заложив руки в карманы. На секунду меня накрывает облегчение. Это закончилось. Но облегчение быстро сменяется негодованием, потому что даже сейчас бабушка не смотрит на меня. Она смотрит на маму, и ее лоб рассекает такая глубокая складка, что она, наверно, уже никогда не разгладится.

– Если она хочет остаться, – говорит бабушка ровным голосом, – ты не заставишь ее уехать, Джо.

Мама вдруг сжимается до какой-то пары дюймов. Она напоминает девушку в поле, напуганную и потерянную.

– Она моя дочь, – говорит мама.

– А ты моя, – отвечает бабушка. – Я не смогла заставить тебя остаться. А ты не заставишь ее уехать.

Мама переводит взгляд с меня на бабушку и обратно. Все оттенки эмоций разом проступают на ее лице, как будто бабушка сорвала с нее маску.

– Я буду в городе, – наконец говорит она. – Марго, я подожду тебя в городе, хорошо? Ты просила подождать, и я подожду.

Я никогда не скажу ей, как на меня действуют эти ее слова. Какая боль разливается по груди. Как вспыхивает желание сесть в машину и поехать с ней.

– Вот и решено, – говорит бабушка. – Джозефина, тебе пора.

Мы стоим на проезде и смотрим, как мама садится в машину. Смотрим, как она задом сдает на шоссе, трогается с места и уезжает в направлении города – медленно, словно надеется, что я ее окликну. Я молчу.

– Ну и ну, – говорит бабушка, когда машина наконец скрывается на горизонте. – До чего суматошное утро.

Девятнадцать

К дому мы возвращаемся в молчании. Дорога кажется слишком долгой. За Фэрхейвеном маячит пепелище, дом Миллеров возвышается среди полей.

Я снова сижу за кухонным столом и лущу для бабушки кукурузу, но мыслями вся в городе, который когда-то оставила мама. Кэтрин, пожар, вопросы, которые так и остались без ответа, – будут ли ей припоминать их спустя столько лет? У меня создалось впечатление, что в Фалене прошлое не умирает. Оно дышит. Цепляется за жизнь.

Повторяется.

Возможно, мне стоило поехать с ней. Она все-таки приехала за мной. Для нее это настоящий подвиг.

Нет. Прекрати это. Я делаю это всегда, всякий раз, когда она бросает мне косточку.

Я сдираю кожуру с последнего початка с такой силой, что она врезается мне в ладонь. Я уехала от нее. Чтобы меня вернуть, одного хорошего поступка мало.

Бабушка отходит от плиты, вынимает из холодильника бутылку воды и протягивает мне, а когда я беру ее, говорит: