Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 16)
От облегчения у меня темнеет в глазах. Не считая чипсов из «Омни», я не ела почти сутки, и тело работает с перебоями.
– Да, пожалуйста.
– А потом я позвоню твоей матери.
Ох. А я-то надеялась, что этого удастся избежать. Я опускаю глаза на свои рваные кеды.
– Я… ну…
– Поживей, Маргарет.
Услышав свое полное имя, я вздрагиваю. Даже мама никогда меня так не называет.
– Она не ответит, – говорю я. – И не приедет.
Бабушка перебрасывает волосы на одно плечо.
– Нильсены – порода упрямая, – говорит она почти с гордостью. – Но у твоей матери ко мне нет никаких обид.
Она разворачивается и направляется к выходу.
– Подожди здесь, – говорит она. – Я подготовлю тебе комнату и найду сменную одежду.
Она скрывается за углом, и с лестницы доносится приглушенный звук ее шагов. Я остаюсь одна. Одна в Фэрхейвене.
Я медленно озираюсь, силясь отыскать хоть какие-то признаки присутствия мамы. Ни школьных фотографий в рамках, ни старых открыток. Ничего. Теперь, познакомившись с бабушкой, я этому не удивляюсь. Если у нас в роду – от этого словосочетания, «наш род», по коже бегут мурашки – и была когда-то сентиментальность, то ее давно искоренили.
Она была здесь. Та девушка. Сидела за этим столом, жила в этом доме. Где же все доказательства? Сгорели вместе с ней?
Но зачем это скрывать? Какой смысл утаивать от меня правду? Я всего лишь хочу, чтобы у меня был родной человек. Человек, которого я берегла бы пуще жизни.
Я допиваю воду и подхожу к мойке, чтобы заново наполнить бутылку. Кран подтекает, и вода влажно шлепает по металлу, и, когда я подхожу ближе, у меня сводит живот. Из слива поднимается странный запах – сладковатый, с горчинкой. Когда бабушка открывала холодильник, я успела увидеть, что он забит бутылками. Возможно, из-под крана пить не стоит.
И все-таки я подставляю палец под капающий кран. Следующая капля плюхается мне на кожу, и я аккуратно подношу палец к окну. Поначалу кажется, что все нормально. Но чем дольше я вглядываюсь в каплю воды, тем отчетливее понимаю, что она розовая. Розовинка едва уловимая – если не присматриваться, и не заметишь, – но она есть, а когда я растираю каплю между большим и указательным пальцем, то чувствую крупинки песка.
Я вытираю руку о полотенце, висящее на ручке духовки. Бабушки не слыхать. За окном, как столбы пепла, высятся почерневшие стволы деревьев с обломанными ветвями. Должно быть, это там случился предыдущий пожар, о котором говорила Тесс. Пожар, от которого бежала мама.
Когда бабушка вернется, я у нее спрошу.
Я выхожу в холл, откуда можно попасть в остальные части дома, и растерянно озираюсь: слишком много углов, слишком много закрытых дверей. Я выбираю двустворчатые двери, ведущие в столовую.
Пол в столовой застелен чистым ковром с мягким густым ворсом. Поморщившись, я оглядываю свою пыльную, закопченную одежду, но все-таки вхожу. Длинный стол, по четыре стула с каждой стороны, еще два с торцов. Спинка каждого стула украшена тонкой полированной резьбой. Когда-то в этом доме водились деньги.
Стол выполнен в одном стиле со стульями, но покрыт слоем пыли, который кое-где прерывается пятнами и цепочками маленьких следов – должно быть, мышиных. Я подхожу ближе, провожу ладонью по поверхности стола, стирая пыль. Какая-то странная фактура. Я наклоняюсь ниже и прищуриваюсь, чтобы лучше разглядеть.
Длинные тонкие царапины. У самого края, где стою я. Глубокие шрамы в древесине, истончающиеся на краях.
– Марго.
Я подпрыгиваю. Оборачиваюсь и вижу, что бабушка стоит в дверях и наблюдает за мной. По лицу не похоже, что она сердится. Но, возможно, это значит лишь, что худшее еще впереди.
– Прости, – быстро говорю я и отхожу от стола. Я собираюсь вернуться на кухню, но тут кое-что привлекает мое внимание. Вся стена у меня за спиной увешана фотографиями под пыльными, тускло поблескивающими стеклами. Кажется, что лица на снимках принадлежат моим знакомым. Они не настолько похожи между собой, как мы с мамой и бабушкой, но с дюжины фотографий на меня смотрят наши глаза.
– Это… – начинаю я. Бабушка кивает.
– Это мы, – говорит она.
К горлу подступает комок, грудь болезненно сдавливает. Мы. Все эти люди. Семья с историей. А мама взяла и вырезала их из нашей жизни. Она захлопнула эту дверь, и мы остались одни. Что произошло с ней в этом доме? Какая катастрофа могла заставить ее бросить семью?
Я всматриваюсь в фотографии. Кажется, они расположены в хронологическом порядке: чем ближе к двери, тем более старыми и выцветшими выглядят снимки. И чем дальше, тем больше на них людей: они стоят на крыльце и смотрят в камеру, и почти никто из них не улыбается.
– Тут есть вы с дедушкой? – спрашиваю я. Наверное, Нильсен – его фамилия, и мне бы хотелось увидеть его, увидеть, какой была наша семья прежде, чем бабушка стала ее частью. Но она качает головой и указывает на дальний край стены.
Нахмурившись, я смотрю на последнюю фотографию: мужчина и женщина в черном и белом, а между ними девочка с двумя косичками и плюшевой игрушкой в руке. Ее лицо я узнаю мгновенно. Это бабушка и ее родители.
– Нильсен – это твоя девичья фамилия? – спрашиваю я и понимаю, что ничуть не удивлена. Разумеется, это ее фамилия. Я не могу даже представить, чтобы она приехала сюда с мужем, вышла из его машины и взглянула на Фэрхейвен как гостья, а не как полноправная хозяйка.
Бабушка пренебрежительно фыркает.
– Не хватало еще отказываться от своей фамилии ради абы кого.
Я возвращаюсь к фотографиям. Похоже, они снимали каждое поколение, так что среди них должна быть и мамина. Но ее нет. Целый ряд смещен по отношению к середине, как будто в нем чего-то не хватает, на стене рядом с последней фотографией выделяется прямоугольник обоев, а чуть выше видно дырку от гвоздя.
Она была там. А теперь ее нет.
– Она забрала ее с собой, когда уехала, – говорит бабушка. – Может, она тебе показывала?
У меня вырывается смешок.
– Нет, конечно. – Даже не знаю, как объяснить ей, что все это – куда больше, чем я могла бы вытянуть из матери за всю свою жизнь.
– А что она рассказывала? Про нас?
Она задает этот вопрос как будто неуверенно, но отвечаю я не колеблясь ни секунды.
– Ничего. – Бабушка поднимает брови, как будто я преувеличиваю. – Нет, серьезно. Я нашла твой номер по чистой случайности. Все, что я знаю, я узнала уже здесь. От тебя. От…
Я осекаюсь. Бабушка открестилась от всего сказанного полицейскими. Вряд ли ей понравятся сплетни, которые я услышала от Тесс. Но, должно быть, лицо меня выдает, потому что она говорит:
– Ты разговаривала с Терезой.
– Возможно.
– Эта девчонка жить не может без сплетен. – Она указывает на двойные двери, приглашая меня вернуться на кухню. – Стоило твоей матери уехать из дома, и пошло-поехало. Этот город просто кишит досужими кумушками. Так еще говорят? Кумушки?
– Нет, – говорю я с улыбкой, и она улыбается в ответ.
– Когда-нибудь ты тоже останешься совсем одна, – говорит она и мягко чиркает костяшками пальцев по моей щеке – наверное, это такое выражение приязни. – Она забеременела в восемнадцать. Отца нет, сама совсем еще девчонка. Ну это ты и так знаешь.
Фокус в том, что я не знаю. То есть я знала, сколько лет ей было, когда я родилась, но лишь потому, что подсчитала сама. Про отца я никогда даже не задумывалась. Никакой отец не мог объяснить огромное пустое пространство, которое она сохраняла между нами. Годы до моего рождения принадлежат только ей одной. И она хранит их в тайне, надежно запрятав по коробкам в подсобке ломбарда.
– Почему она вообще уехала? – спрашиваю я, когда мы возвращаемся на кухню. – Я понимаю, что о ней сплетничали, но…
– Чтобы уехать из Фалена, много причин не нужно. Сплетни да тот случай с пожаром. – Она кивает на сетчатую дверь, за которой виднеются деревья. – Той осенью сгорела абрикосовая роща. Для твоей матери это стало серьезным ударом.
– Почему?
Бабушка отвечает не сразу. Она вздыхает, и впервые с нашего знакомства я слышу, что она тоже когда-то была матерью.
– Она многое пережила, – говорит она. – У любой из нас есть предел.
Я знаю, думаю я. Поверь мне. Я знаю.
Бабушка снова усаживает меня за стол и разогревает блюдо с половиной запеканки. От запаха еды у меня урчит в животе, но он слишком тяжелый, слишком густой, и, когда бабушка ставит передо мной тарелку с пузырящейся сырной корочкой, от которой поднимаются клубы пара, ласкающие мою саднящую кожу, к горлу подкатывает тошнота.
Стоило прихватить аптечку из участка с собой. Хотя я даже не знаю, что из нее могло бы мне пригодиться. Руки и ноги почти перестали гореть, но я все еще чувствую себя так, будто натянутая кожа может лопнуть от резкого движения, и тогда я вся вытеку наружу. Бабушка ставит на стол еще одну бутылку воды, и, когда она отворачивается, натирая и без того чистую столешницу, я прикладываю бутылку ко лбу, чтобы хоть немного притушить кипящий в венах жар.
До вечера еще далеко, но я вовсю клюю носом. В последний раз я ночевала в Калхуне и не спала нормально больше суток, и всякий раз, когда я закрываю глаза, я вижу лежащую среди кукурузы девушку, ждущую от меня спасения.
Жаль, что мы не остановились по пути сюда. Я бы откинула простыню, скрывающую тело, и сказала бабушке: «Смотри. Скажи мне, кто она». Посмотрела бы я, как бы она сохранила свою невозмутимость. У меня бы появилось доказательство – доказательство, которое я надеялась найти здесь, но во всем доме нет ни намека на то, что здесь жил кто-то еще, и картинка не складывается. Сестра-близняшка, пустой дом.