Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 15)
– Она что? – Вызов в ее голосе застает меня врасплох.
– Ничего, – говорю я. Наши отношения еще слишком хрупки. Не стоит так рисковать.
– Нет уж, говори. – Сейчас она похожа на маму, когда та не желает спускать конфликт на тормозах, когда заставляет меня сказать что-нибудь этакое, чтобы распалиться посильнее. – Что ты хотела сказать, Марго?
Что ж, раз она спрашивает сама…
– Моя сестра. Она ведь моя сестра, правда? Мы с ней похожи, и она была на твоей земле. Ты сказала полицейским, что не понимаешь, о чем речь, я это помню, но теперь мы одни и ты можешь сказать правду. Ты можешь рассказать мне, что скрывала ее существование.
Она бьет по тормозам, и шины взвизгивают. От неожиданности я чуть не вскрикиваю.
– Прошу прощения? – Она поворачивается ко мне. Облако пыли втягивается в открытое окно. Нас нагоняет подотставшая было жара.
– Почему мы остановились? – Сердце стучит как бешеное, во рту пересохло. Я знала, что нельзя так рисковать. Знала и все равно это сделала.
– Я, наверно, ослышалась, – говорит она. Я пока еще не научилась ее читать. Я вижу лишь ожидание в ее лице, вижу темные глаза. Это и мама, и одновременно совершенно другой человек. – Ты намекаешь на то, что я лгу?
– Нет, – быстро говорю я. – Конечно нет…
– Хорошо. – Она смягчается. – Я бы никогда не стала тебе лгать, Марго. Мы ведь семья, а в семье нет места лжи. Я понимаю. Ты провела много времени наедине с полицейскими. Они наверняка успели запудрить тебе мозги.
– Не совсем, – говорю я. – Они рассказали кое-какие вещи, но…
– Например, что с Нильсенами все не слава богу, не так ли? – Она насмешливо закатывает глаза, и почему-то это меня поражает. Временами она неожиданно колючая – настолько, что можно пораниться, – но в то же время мягкая, и меня подкупает эта мягкость.
– Да. Вроде того.
Кажется, ее отпустило. Пикап снова трогается с места, выезжает на шоссе. Вдалеке пылает пожар. Интересно, закончится ли он к утру. Возможно, завтра все это покажется лишь сном.
– А Томаса Андерсона не слушай, – говорит она. Так легко, будто речь о несправедливом штрафе за парковку. – Я знала его, когда он пешком под стол ходил. Он просто зануда. Весь в отца пошел.
«Опасно, опасно», – стучит у меня в висках. И знакомо настолько, что я как будто снова в Калхуне: зажигалка в руке и мама в соседней комнате.
Но я не в Калхуне. Я здесь. Бабушка скрывает правду, но называет меня семьей, и мне нужно решить, что важнее. Если надавить сейчас, я навсегда ее потеряю. Если выждать – получу бабушку. Получу Фэрхейвен. Получу еще один шанс выяснить, что произошло.
– Хорошо, – говорю я. – Прости.
И тогда она протягивает руку. Крепко сжимает мою ладонь. И говорит:
– И ты меня прости. Я не хотела тебя расстраивать.
Она извинилась в ответ. Впервые в жизни передо мной извинился член моей семьи. Это значит:
Это не ответы на мои вопросы. Это куда лучше.
Мы едем дальше, мимо почерневших, изломанных, дымящихся стеблей кукурузы. За пожарищем виднеется зарево огня, вьются и плюются брызгами струи воды из пожарных шлангов, а за ними мельтешат красные отблески пожарных машин. Они стоят на одной из подъездных дорог, которые, как паучьи лапы, отходят от шоссе, разделяя поля на сектора.
– Это там начался пожар? – спрашиваю я.
Бабушка кивает.
– Насколько я могу судить. Но с таким ветром сложно сказать наверняка. Когда пожар потушат, станет понятнее.
Не похоже, чтобы ее огорчало происходящее. Разве она не живет за счет этих полей? Мне хочется спросить, но вряд ли ей понравится мой вопрос.
Остаток пожара мы проезжаем в молчании. Я выворачиваю шею и провожаю огонь взглядом, пока он не скрывается вдали. Похоже, бабушка считает, что это был несчастный случай. Но я знаю, что думают на этот счет полицейские. Обо мне, о той девушке и о нашем пожаре.
Десять
Еще немного, и впереди показывается Фэрхейвен. Фотография до сих пор лежит у меня в кармане, название фермы отпечатано в голове бабушкиным почерком. Дом, стоящий в конце длинной грунтовой дороги, отходящей от шоссе, выглядит в точности как на снимке.
– Вот мы и на месте. – Бабушка сворачивает на проезд, и шорох шин почти заглушает ее слова.
Большой трехэтажный дом слегка покосился, словно кто-то врезался в него и забыл выправить. Обшивка, когда-то белая, пожелтела до цвета кислого молока, краска облупилась. На крыше торчит ржавый флюгер, а с фасада пристроено покосившееся крыльцо во всю ширину дома. Я пытаюсь разглядеть, где оно заканчивается, но, похоже, оно просто заворачивает за угол, обвивая дом со всех сторон.
Золотистая кукуруза, потрескивая, покачивается на ветру у самого края дороги. Судя по цвету, она давно засохла, но почему-то создается ощущение, что она продолжает расти.
Я жду, пока бабушка припаркуется, и выглядываю в окно. Тесс говорила, что Вера засевает поля. Но я в этом не уверена. Кукуруза растет, но, судя по запустению и отсутствию какой-либо техники, едва ли это заслуга бабушки.
– Давай-ка не рассиживайся, – говорит она. – Пойдем.
Она уже вышла из машины и заглядывает в открытое окно с водительской стороны. Я открываю дверь, выбираюсь на ватных ногах. День в разгаре, и солнце еще высоко. Не верится, что прошло так мало времени. Такое ощущение, что я покинула Калхун по меньшей мере год назад.
Я обхожу пикап, поднимая клубы пыли. Волосы липнут ко лбу. Я готова упасть на землю и больше не шевелиться; утренние тревоги в одну секунду отступают. Но тень крыльца манит меня – тень и бабушка, которая стоит на ступенях, протягивая ко мне руку.
Когда мне в последний раз протягивали руку? Кто-нибудь с лицом моей матери, с ее фамилией? Я иду за ней как во сне. Ступени скрипят под ногами, весь дом как будто плывет. Я больше не чувствую боли от волдырей. Единственное, что я чувствую, – как бабушка берет меня за руку.
Она распахивает сетчатую дверь, открывает обычную. Ни та, ни другая не заперта. Весь дом стоит передо мной нараспашку.
– Входи, – говорит она, и я вхожу.
Небольшой полутемный холл с деревянными панелями на стенах и тяжелыми шторами. Впереди лестница на второй этаж. Рядом с лестницей арка, ведущая в просторную кухню, окна которой выходят на заднее крыльцо и поля. Сбоку не до конца притворенные огромные створчатые двери, за которыми виднеется часть темной комнаты с большим обеденным столом и стульями.
Фэрхейвен. Дом, где выросла мама.
Снаружи он выглядел настоящим. Но, оказавшись внутри, я почему-то не могу воспринять его целиком. Вот комната, вот стена, вот мелькает за каждым углом мамин силуэт. Ее здесь нет, напоминаю я себе. Здесь только я.
И бабушка. Она ждет меня на пороге кухни.
– Пойдем, невеличка, – зовет она.
Большая кухня купается в желтом свете. За сетчатой дверью, ведущей на заднее крыльцо, разливается золотой океан. А дальше, на горизонте, причудливое скопление деревьев: одни какие-то изломанные, с извилистыми стволами, другие сливаются в сплошную зеленую стену.
Все здесь старое – старше даже, чем в Калхуне, но если в нашей квартире царит разруха, то в Фэрхейвене везде безупречный порядок. Несмотря на солидный возраст, все содержится в чистоте. Маленький стол у стены, в центре стола пустая ваза, под столом стул. Всего один, для бабушки. Ничто не указывает на то, что здесь жил кто-то еще.
Во мне шевелится червячок сомнения. Но ведь я ее видела. Мы все ее видели. Она пришла отсюда – черт, да откуда еще она могла появиться?
Напротив стола ворчит сияющий, будто только начищенный холодильник. Бабушка подходит к нему, аккуратно поправляет висящее на ручке духовки полотенце, открывает холодильник и достает две бутылки воды. От одного их вида у меня пересыхает в горле.
– Пей. – Она протягивает мне одну бутылку и указывает на стул. – До дна. Вид у тебя – краше в гроб кладут, как будто еле на ногах стоишь.
Руки дрожат так, что я чуть не роняю бутылку. Первый глоток – и по венам разливается неон, поджигая каждую клеточку крови, перемещая в какое-то другое место. Вода ледяная. Я никогда не пила ничего вкуснее.
Я опорожняю бутылку наполовину и только потом сажусь на скрипучий стул. Бабушка подходит к мойке, смачивает и отжимает тряпку, а я наблюдаю за ней, примеряю ее к этому дому. Он слишком велик для одного человека, но, похоже, она действительно живет одна. Один стул у стола. Одна чашка и одна тарелка за стеклом кухонного шкафчика рядом с холодильником.
– Ты одна? – спрашиваю я. Я имею в виду сразу много вещей. Та девушка. Дедушка, тети, дяди. Кто-нибудь.
– Да, – кивает она. – Уже довольно давно.
Как давно? С утра?
– А теперь у тебя есть я, – говорю я вместо этого. Наверное, надо поумерить энтузиазм. Не стоит показывать ей, как сильно я хочу быть желанной. Но я ничего не могу с собой поделать, инстинктивно цепляясь за любую возможность.
– Теперь есть ты, – повторяет она.
Она подходит ко мне, обводит пальцами мой подбородок, прежде чем я успеваю отпрянуть, и начинает промокать мне лоб влажной тряпкой. От копоти на ней остаются черные пятна. Бабушка трет слишком сильно, почти до боли, но я стараюсь не двигаться. Только смотрю, как она оглядывает меня своими строгими темными глазами.
– Ну вот, – говорит она, чуть отстраняясь, – так-то лучше. Хотя смотреть на тебя все еще больно. – Она бросает тряпку в мойку и вытирает пальцы о джинсы. – Давай-ка мы тебя покормим.