Рори Пауэр – Сожгите наши тела (страница 17)
Я отодвигаю тарелку, вдыхаю медленно и глубоко. Если меня снова вырвет, пусть хотя бы не на глазах у бабушки.
– Все? – спрашивает она. Я киваю. – Я бы предпочла, чтобы ты доела, – говорит она, но забирает мою тарелку и начинает соскребать запеканку на блюдо. – Сегодня, так и быть, сделаю исключение.
Я встаю из-за стола. Ноги ватные. Хочется одного: раствориться в призрачных коридорах этого дома. Найти место, где никогда не бывала мама, и сидеть там сотню лет, пока все не закончится, пока от моей жизни не останутся лишь полустертые воспоминания. Тогда я буду в безопасности. Я буду принадлежать только себе, а значит, буду в полной безопасности.
Если бы все было так просто. Отыскать место, где не бывала мама? Мечтай.
Бабушка оборачивается на меня и хмурится.
– Подожди меня на лестнице, – говорит она неожиданно мягко. Должно быть, я выгляжу хуже, чем думала. – Я позвоню твоей матери.
Не надо, хочется сказать мне, но ее не переубедить. Этого не избежать. Но мне не обязательно смотреть. Не дожидаясь, когда она поднимет трубку городского телефона, я выхожу в холл и мешком оседаю на ступени. Голые ляжки щекочет красная ковровая дорожка с вытертым ворсом. Одного осознания, что этот дом хранит свидетельства времени, что до меня здесь бывали другие Нильсены, оказывается достаточно, чтобы тошнота улеглась и комната перестала пьяно качаться.
Тишина на кухне затягивается; до меня доносятся приглушенное ругательство и звук шагов. Бабушка ходит по кухне. Проходит еще минута. Тишина. Сколько раз она успела набрать ее номер?
И вдруг:
– Наконец-то. Чудовищно грубо, Джозефина.
Мама ей этого не спустит. Точнее, не спустила бы, если бы эти слова произнесла я.
– Это все, конечно, замечательно, – продолжает бабушка после недолгой паузы, – но мне нужно знать, как много ты рассказала ей про…
Она замолкает. Маминого ответа мне не слышно – Вера стоит слишком далеко, – но, раз ей удалось перебить бабушку, это должно быть что-то весомое.
Рассказала мне про что? Про девушку? Про то, что у меня есть сестра?
– Ничего? – переспрашивает бабушка недоверчиво. – Хорошо. Так даже лучше. – И продолжает после короткой паузы, понизив голос: – Умница, Джо.
Должно быть, в этот момент мама бросает трубку, потому что я слышу, как бабушка бормочет что-то себе под нос и с щелчком кладет трубку на место, а в следующую секунду она появляется на пороге кухни в пылающем ореоле солнечных лучей, бьющих из-за сетчатой двери у нее за спиной.
– Джо в своем репертуаре, – говорит она.
Я сдерживаю смешок. Наверное, можно сказать и так.
– Но ты не переживай, – продолжает она. – Теперь у тебя есть семья.
Семья. Все это время меня ждала семья, настоящая семья, а мама пыталась всего этого меня лишить. Пыталась заставить меня выбирать между ней и остальной родней. Должно быть, из-за дочери, от которой она отказалась. Та девушка здесь, я – в Калхуне, и она была готова на все, лишь бы не позволить нам встретиться. Но почему?
– Не переживай, – повторяет бабушка. Она подходит ко мне, протягивает руку. Ее ладонь поразительно теплая на ощупь. Она настоящая, твержу я себе, когда она поднимает меня на ноги. – Пойдем, я покажу тебе комнату. А остальное подождет до завтра.
Одиннадцать
Я поднимаюсь за ней на второй этаж. От лестницы в обе стороны расходится коридор, посередине окно с широким подоконником, выходящее на дальние поля. Бабушка сворачивает в левый коридор и проводит меня мимо нескольких запертых дверей, пока не останавливается перед слегка приоткрытой. Синие стены с белым фризом, кровать с элегантным резным изголовьем, застеленная белым покрывалом. В комнате чисто, но, судя по остаткам пыли на прикроватной тумбочке, порядок наводили второпях.
– Как уютно, – говорю я и добавляю, чувствуя себя глупо: – Правда. Спасибо. А чья это была комната? – На самом деле я хочу спросить совсем другое, и, судя по тени, пробежавшей по бабушкиному лицу, она это прекрасно понимает.
– Ничья. – Она подходит к кровати и откидывает покрывало. – В ней почти никто не жил. Комод вон там, – продолжает она, прежде чем я успеваю задать вопрос, и кивает в угол. Рядом с комодом я вижу просевшую на петлях дверь. – А там ванная.
Пока бабушка возится с постельным бельем, я осматриваюсь. Подхожу к ванной, осторожно отодвигаю щеколду и, не закрывая за собой дверь, заглядываю внутрь. Черный кафель на полу, у левой стены – ванна на львиных лапах. Черный фарфор, латунные краны. Окон в ванной нет, а свет выключен, но я ловлю свое отражение в зеркале, висящем справа над раковиной. Вся дальняя стена занята встроенными шкафами, ящиками и стеллажами – тот, кто проектировал систему хранения, явно рассчитывал на семью, которая при всем желании не вместится в обветшалую калхунскую квартиру.
– Тут вода хорошая, – кричит бабушка из комнаты. – Мы берем воду из двух разных колодцев. Я положила в комод пижаму и еще кое-какую одежду. На первое время хватит, а там что-нибудь тебе купим.
Я возвращаюсь в комнату, открываю верхний ящик комода и достаю кремовую шелковую пижаму. Шорты и рубашка с кружевным воротничком. Бабушка проходит в ванную и принимается раскладывать по ящикам свежие полотенца, не сознавая, чтό только что сделала. К изнанке ворота пришит ярлычок, на котором вылинявшими, расплывшимися чернилами написано имя.
– Прости, – сдавленно говорю я, – я знаю, что еще рано, но я уже готова идти спать. И еще хочу помыть голову.
Пауза.
– Конечно, – наконец отвечает бабушка. – Раз так, увидимся утром.
Она протискивается мимо меня, скользнув ладонью по моей спине, и выходит. Я слушаю, как удаляется звук ее шагов, как скрипят под ее ногами ступени лестницы. Снаружи, за узким окном, все еще дымно. Я сажусь на кровать, чувствую, как подо мной проседают пружины матраса.
Не думаю, что это была ее комната. По крайней мере, не та, в которой она росла. Но это ее одежда и ее дом, и мне отчаянно хочется, чтобы она тоже была здесь. Она должна быть здесь, должна рассказывать мне истории из детства, делить со мной Фэрхейвен. Должна показывать мне укромные уголки, где нацарапано ее имя, делиться секретами, которые они с Фэрхейвеном хранили от бабушки. Но я одна. Я всегда была одна, даже когда мама находилась со мной в одной квартире, но сейчас пустота рядом ощущается острее, чем когда-либо.
Я вынимаю из кармана мамину фотографию из Библии – ту, от которой так щемит сердце, – и просовываю ее в ящик тумбочки, а потом захожу в ванную и скидываю с себя футболку и шорты. Кеды бросаю в раковину, чтобы не разносить по дому землю и копоть.
Душа нет, и я набираю ванну. Вода как вода: ни розовинки, ни песка, ни прочей взвеси. Когда ванна наполняется, я забираюсь внутрь, оставив на полу пыльную, закопченную одежду.
Кожу обжигает теплом, но я наконец-то снова могу дышать. Я вспоминаю пожар. Серую пелену дыма, иссушенную землю, ощущение тупика. Но я выбралась, а та девушка – нет. Я ей обязана. Я не смогла ее спасти, так что должна по крайней мере понять, что она чувствовала, когда умирала.
Я набираю в легкие побольше воздуха и с головой ухожу под воду. Глаза закрыты, ладони стиснуты в кулаки, под спиной гладкий фарфор. Вода щиплет открытые ссадины на лбу, колышет волосы. Терпи, говорю я себе. Даже когда воздуха перестает хватать и в груди разливается боль.
Она не могла дышать. Не могла выбраться. Она ползла и ползла, пока не умерла; она умерла посреди поля, а я не сумела ее спасти, и я не знаю, кто она, но мы с ней одной крови.
Я выныриваю из воды, хватая воздух как рыба. Довольно. Это уже случилось, и, как бы мне ни хотелось, прошлого не изменить.
Вода почернела от земли. Я чувствую ее под ногтями, ощущаю ее привкус на языке. Ощупью нахожу шампунь, быстро мою голову и выбираюсь из ванны. Тру себя полотенцем до крови, обдирая кожу как бумагу.
Мамина пижама мне почти впору, самую малость великовата. Интересно, сколько ей было, когда она носила ее. Может быть, тогда она уже знала, что у нее буду я.
Я возвращаюсь в комнату, избегая смотреть в зеркало. Не хочу увидеть в отражении маму или ту девушку. Сейчас мне нужно поспать.
Но проходит несколько часов, а сон не идет. За окном чернильная темнота, высоко в небе стоит луна. Я лежу на спине, распластавшись поверх покрывала, вся потная, несмотря на открытое окно. Слышно дуновение ветра, но до моей кожи он не дотягивается. Пожарные машины давно уехали. То ли потушили огонь, то ли просто сдались.
Но я все еще слышу сирену. Слабое, как эхо, тоненькое, едва различимое завывание.
Я сажусь в постели. Это не сирена. Это человек, я готова в этом поклясться. На секунду перед глазами снова встает огонь, и я вижу лежащую рядом со мной девушку – но я моргаю, и наваждение пропадает. Мне послышалось. Это не может быть она.
И все-таки я спускаю босые ноги на прохладный пол и встаю. Выглядываю за дверь – в коридоре непроглядная темень, и только у лестницы в окно пробивается свет луны. Дверь, ведущая в коридор напротив, где должна быть комната бабушки, закрыта.
Я на цыпочках подхожу к лестнице. Плач не смолкает. Это действительно плач. Как будто воет животное. Или девушка, оказавшаяся в поле одна.
Окно выходит на дальнюю часть фермы, которую видно из кухни. Кажется, звук идет с той стороны. Я озираюсь, чтобы убедиться, что бабушка все еще у себя, и, прильнув к окну, выглядываю наружу.