Rona Blackwood – Когда зажигаются светлячки (страница 2)

– Опять ты со своими легендами, – вздохнула рыжая. – Сидела бы с нами, веселилась. Жизнь-то одна!

– У кого одна, – тихо сказала Лунэя, – а у кого вечность.

Русалки замолчали. В этих словах было что-то такое, отчего им вдруг стало чуть-чуть грустно. Сами они не помнили, сколько живут – сотню лет? тысячу? – но никогда об этом не задумывались. А Лунэя задумывалась. Слишком часто.

– Ладно, – зелёноволосая первой нарушила тишину. – Лети к своему дубу. Но если надумаешь повеселиться – мы на лугах.

Она хлопнула хвостом по воде и нырнула, утягивая за собой остальных. Ещё миг – и только круги на воде напоминали о том, что здесь только что было три русалки.

Лунэя осталась одна.

Она сидела на камне и выжимала волосы. Медленно, тщательно, пропуская каждую прядь между пальцами. Вода стекала по рукам, по запястьям, падала обратно в озеро. Где-то вдалеке закричала сойка. Ветер шевельнул листву, и по воде побежала рябь.

Крылья понемногу подсыхали – солнце делало своё дело. Свечение возвращалось, сначала слабое, едва заметное, потом всё ярче. Лунэя расправила их, давая ветру пробраться между прожилками, и крылья отозвались лёгкой дрожью.

Она подняла голову и посмотрела в сторону, где лес редел, где начинались поля и где заканчивалось её царство.

Интересно, что там?

Она часто думала об этом. Смотрела в ту сторону, прислушивалась, но никогда не летела. Там был мир людей. Чужой, опасный, запретный. Старый леший говорил: не смей. Никогда. Люди убивают лес.

Но иногда ей казалось, что где-то там есть кто-то, кто не убивает. Кто приходит в лес просто так. Слушать.

Лунэя тряхнула головой, отгоняя мысли. Волосы уже почти высохли – лёгкие, пушистые, они снова вились вокруг лица. Крылья окончательно пришли в себя, засветились ровным тёплым светом.

Она встала с камня и шагнула в воду.

Не полетела – пошла.

Вода доходила до колен, прохладная, ласковая. Лунэя любила это чувство – ступать по дну, чувствовать пальцами гладкие камешки, иногда наступать на что-то острое и морщиться. Это было… по-настоящему. Не как в полёте, где всё слишком легко.

Она вышла на берег и ступила на тропу.

Мох под босыми ногами чуть прогнулся, влажный и упругий. Тропа вилась между деревьями, ныряла в тень, выбегала на солнце. Лунэя шла медленно, разглядывая всё вокруг.

Вот под корнями старой ели копошатся жуки. Чёрные, блестящие, деловитые. Они тащат куда-то сухую хвоинку – вшестером, дружно. Лунэя присела на корточки, наблюдая.

– Тяжело? – спросила она шёпотом.

Жуки не ответили – они вообще редко разговаривали с феями, слишком занятые своими делами. Но один на миг остановился, пошевелил усами и побежал дальше. Лунэя улыбнулась и пошла дальше.

Тропа вилась между папоротниками. Они росли здесь выше человеческого роста, и Лунэя, при своём росте, всё равно чувствовала себя маленькой в их зелёном коридоре. Папоротники шелестели, касались её плеч, щекотали шею. Она подставила ладонь, и один лист скользнул по ней, оставляя влажный след.

– Здравствуй, – сказала Лунэя.

Из папоротников высунулась любопытная мордочка.

Это был моховик – один из тех крошечных духов, что живут во мхах и папоротниках. Размером с кулак, круглый, покрытый зелёным пушком, с двумя блестящими глазками-бусинками. Он уставился на Лунэю, потом что-то пискнул и скрылся обратно.

– Не бойся, – позвала она. – Я не чужая.

Моховик высунулся снова, уже смелее. За ним – второй. Потом третий. Они застрекотали между собой, переглядываясь и тыча друг в друга крошечными лапками.

– Она, она, – разобрала Лунэя. – Та самая. С крыльями. Летает.

– Я сегодня пешком, – сказала Лунэя серьёзно. – Иду к старому дубу.

Моховики переглянулись снова, потом дружно закивали и разбежались в разные стороны – наверное, делиться новостью.

Лунэя пошла дальше.

Тропа вывела её к небольшой полянке, всю залитую солнцем. Здесь росло много цветов – колокольчики, ромашки, иван-чай. Лунэя остановилась, вдохнула полной грудью. Пахло мёдом и теплом. Шмели гудели над головой, перелетая с цветка на цветок.

И тут она заметила.

У самого края поляны, там, где тропа снова уходила в тень, лежал сломанный цветок. Это был колокольчик – нежный, фиолетовый, с тонким стеблем. Кто-то наступил на него – может, зверь пробежал, может, ветка упала. Стебель переломился почти у самого корня, и цветок поник, касаясь головкой земли.

Лунэя замерла.

Она подошла ближе, присела рядом на колени. Мокрый мох тут же промочил её одежду, но она не заметила. Она смотрела на цветок.

Он ещё жил. Лепестки чуть подрагивали на ветру, но стебель был сломан – совсем, почти пополам. Сок, прозрачный, как слеза, выступал на месте перелома. Цветку было больно. Лунэя чувствовала это кожей, кончиками пальцев, всем своим существом.

– Тише, – прошептала она. – Тише, маленький.

Она протянула руки к цветку, но не коснулась – замерла в миллиметре от него. Закрыла глаза.

Крылья за её спиной начали светиться.

Сначала слабо, едва заметно – солнечный свет всё ещё был ярче. Но постепенно свечение усиливалось, набирало силу. Тёплый, золотисто-зелёный свет разливался по поляне, касался травы, цветов, моха. Шмели замерли в воздухе, словно время остановилось.

Лунэя сосредоточилась.

Она не умела объяснять, как это делается. Просто представляла, что свет из её крыльев течёт по рукам, собирается в кончиках пальцев и оттуда – тонкой струйкой – переходит в цветок. Она чувствовала его боль, его страх, его отчаянное желание жить. И посылала ему своё тепло, свою силу, свою любовь.

– Ты справишься, – шептала она. – Ты сильный. Ты вырастешь снова. Ты ещё увидишь солнце.

Сначала ничего не происходило.

Потом – едва заметно – сломанный стебель дрогнул. Место перелома начало светиться тем же золотистым светом, что и крылья Лунэи. Медленно, очень медленно, края раны потянулись друг к другу.

Лунэя стиснула зубы. Силы после утреннего купания ещё не до конца вернулись, но она не могла иначе. Не могла пройти мимо.

На лбу выступила испарина. Крылья за спиной начали тускнеть – совсем чуть-чуть, но заметно.

Стебель срастался.

Миллиметр за миллиметром, волоконце за волоконцем. Колокольчик медленно поднимал головку, расправлял лепестки. Когда последний кусочек стебля соединился, цветок выпрямился – робко, неуверенно, будто проверяя, не сломается ли снова.

Лунэя открыла глаза.

Она тяжело дышала. Руки дрожали. Крылья потускнели – теперь они светились не ярче светлячка в пасмурную ночь. Но она улыбалась.

Колокольчик стоял ровно. Живой. Целый.

– Вот так, – прошептала Лунэя и погладила его лепесток кончиком пальца. – Теперь живи долго. И радуйся.

Она с трудом поднялась с колен. В глазах на миг потемнело – пришлось постоять, оперевшись рукой о ствол берёзы. Берёза отозвалась теплом, поддержала, дала немного силы обратно.

– Спасибо, – выдохнула Лунэя.

Из папоротников на неё смотрели моховики. Трое. Те самые. Они не стрекотали, не переглядывались – просто смотрели. В их крошечных глазках было что-то вроде уважения.

Один из них шагнул вперёд, наклонил голову и положил к ногам Лунэи что-то маленькое, блестящее. Ягодка? Камешек? Лунэя пригляделась – капля застывшей смолы, внутри которой замер солнечный лучик.

– Мне? – удивилась она.

Моховик кивнул и тут же нырнул обратно в папоротники. Остальные за ним.

Лунэя подняла подарок. Он был тёплым на ощупь и слабо светился. Она улыбнулась, спрятала его в складках одежды и пошла дальше.

Тропа снова нырнула в тень, и Лунэя обрадовалась прохладе – после лечения ей было жарко, даже слишком. Она шла медленно, прислушиваясь к себе. Силы вернутся. Всегда возвращались. Но не сразу.

За очередным поворотом открылся ручей.

Он был неширокий – перешагнуть можно, если очень захотеть, – но быстрый. Вода бежала по камням, пела на разные голоса: где поглубже – басом, где помельче – звонким дискантом. Над ручьём склонялись ивы, опуская длинные ветви прямо в воду, и те шевелились, будто расчёсывали водную гладь.

На камне посреди ручья сидела русалка.