Рон Дейкар – Последний поезд. Как вернуть жизнь, когда прежней уже не будет (страница 6)

Мам, сядь.

В пятнадцать лет он впервые сказал ей это голосом взрослого.

Они нашли список больниц, куда могли везти пострадавших. Звонить было унизительно трудно. Не потому что кто-то был груб. Люди на другом конце линии отвечали, как могли. Но их ответы были одинаково бесполезны. Списков нет. Уточняйте позже. Назовите имя. Нет, такого не поступало. Возможно, есть неопознанные. Нет, по телефону мы не можем сообщить.

Неопознанные.

Это слово вошло в дом и село за стол вместе с ними.

Маша не плакала. Ей было девять, и она еще не до конца понимала, как далеко может зайти беда. Она спросила, если папа потерял телефон, он может взять у кого-нибудь другой и позвонить? Таня сказала: конечно, может. И сразу же поняла, что это была ложь, но полезная. В первые часы близким нужны не философия и не правда до конца. Им нужен хоть какой-то поручень, пусть даже тонкий.

Через несколько минут Таня позвонила моему брату Антону. Он живет в другом городе и всегда отвечал на ночные звонки с раздраженным спокойствием, как человек, которого можно разбудить только пожаром, но который сначала уточнит адрес пожара и наличие воды. В этот раз он ответил сразу.

Она сказала: поезд. Авария. Он мог быть там.

Антон не стал задавать лишних вопросов. Только спросил номер рейса, время, город. Потом сказал: я сейчас найду, куда звонить, и сам буду звонить тоже. Ты не одна.

Эти три слова, как потом говорила Таня, удержали ее от того, чтобы развалиться прямо на кухонном стуле.

Ты не одна.

Человек в беде редко сразу просит сочувствия. Чаще ему надо, чтобы кто-то взял часть действий на себя. Позвони. Найди. Приезжай. Сиди рядом. Скажи детям. Открой дверь. Налей воды. Иногда любовь выглядит не как объятие, а как список задач, выполненных без лишних разговоров.

Через двадцать минут в доме была соседка Лена. Потом пришел ее муж Павел. Он стоял в прихожей в куртке на спортивный костюм и держал ключи от машины.

Я везу тебя, сказал он Тане.

Она еще пыталась сопротивляться. Говорила, что сначала надо понять, куда ехать. Павел ответил: поймем по дороге. Здесь ты с ума сойдешь.

Кирилл сказал, что останется с Машей. Лена сказала, что останется с обоими. Таня надела первое, что попалось, какие-то ботинки без носков, куртку на домашнюю кофту, схватила паспорт, мой старый снимок с телефона и вышла.

Я потом думал о том, как странно устроен наш брак. Мы двадцать лет прожили рядом. Ссорились из-за денег, из-за детей, из-за моей привычки отвечать на рабочие письма в выходные, из-за ее привычки переставлять вещи так, что я потом ничего не мог найти. Мы знали друг друга телесно, бытово, до смешного подробно. И при этом в ту ночь она ехала по темной трассе и боялась, что не сможет меня узнать.

Это не преувеличение. Когда человек попадает в серьезную аварию, лицо может стать чужим. Тело, которое ты знал, превращается в медицинскую задачу. Повязки, трубки, грязь, кровь, отек, фиксирующие воротники, чужая одежда или вообще отсутствие одежды. Родному человеку оставляют на опознание какие-нибудь мелочи: кольцо, часы, шрам у брови, кривой мизинец, привычку сжимать губы. В любви есть много высоких слов, но иногда вся она держится на том, помнишь ли ты родинку за ухом.

Павел вел быстро, но не безумно. Он все время говорил вслух, что они делают. Сейчас доедем до города. Сейчас позвоним еще раз. Сейчас найдем штаб. Он не успокаивал в обычном смысле. Не обещал, что все будет хорошо. За это Таня была ему благодарна. Фальшивые обещания в такие минуты раздражают сильнее грубости. Он просто обозначал следующий шаг. Иногда этого хватает.

У места аварии было много света. Не теплого, домашнего, а режущего. Фары машин, мигалки, прожекторы, фонари спасателей. Свет падал на мокрый асфальт и делал лица людей плоскими, как на плохих фотографиях. Стояли автобусы, полицейские машины, скорые. Кто-то шел, завернувшись в серое одеяло. Кто-то сидел прямо на бордюре. Кто-то говорил по телефону так громко, будто хотел перекричать сирены и собственный страх.

Таня бросилась к первому полицейскому. Он устало поднял руку, не давая ей пройти.

Мой муж был в поезде.

Полицейский спросил имя, записал, отправил их в школьное здание, где собирали людей. Они пошли туда. Потом их отправили в другой пункт. Потом еще куда-то. В этом блуждании было что-то особенно жестокое. Когда ты не знаешь, жив ли близкий человек, каждые лишние сто метров кажутся издевательством. Каждая закрытая дверь, каждая фраза не здесь, каждая просьба подождать звучит как равнодушие, хотя люди вокруг часто тоже работают на пределе.

Таня потом стыдилась, что кричала на женщину в жилете волонтера. Женщина просто сказала, что списков пока нет. Таня закричала: как это нет? Там люди были, у них есть имена. Они же не мешки.

Женщина заплакала. Таня тоже. Павел увел ее к стене, дал бутылку воды и сказал: дыши.

Она ответила: не говори мне дышать.

Он кивнул. Хорошо. Не буду.

Они ходили от стола к столу, от двери к двери. В одном помещении сидели люди с перевязанными руками и головами. Кто-то говорил шепотом. Кто-то смеялся слишком громко. Я теперь знаю, что смех после катастрофы не означает легкости. Это просто еще один способ тела выпустить лишнее напряжение. Но тогда Таня не могла этого знать. Ее раздражал каждый, кто смеялся. Ей казалось, что мир обязан замолчать, пока я не найден.

В какой-то момент она увидела мужчину примерно моего роста в темной куртке со спины. Он наклонился над столом, заполнял бумагу. У нее перехватило дыхание. Она сделала два шага и уже почти сказала мое имя. Мужчина повернулся. Это был незнакомец с разбитой губой. Он посмотрел на нее виновато, хотя ни в чем не был виноват.

Извини, сказала Таня.

Он кивнул. У него самого тряслись руки.

В это время дома Кирилл продолжал звонить. Он составил на листе список больниц и отмечал галочками. Его почерк в ту ночь стал почти взрослым: ровный, жесткий, без школьной небрежности. Лена сидела рядом с Машей на диване и держала ее за плечи. Маша спросила, можно ли ей не идти завтра в школу. Лена сказала, что завтра будет видно.

Кирилл позвонил в одну больницу и произнес фразу, которую я не могу спокойно вспоминать: я ищу отца. Его зовут Илья Соколов. Он мог быть в поезде.

Мне тогда было сорок семь. Я считал себя человеком, который отвечает за семью. У меня были счета, работа, привычные обязанности, мнение почти по каждому поводу. И вот мой сын сидел ночью на кухне и искал меня по больницам, как взрослый ищет пропавшего ребенка. После травмы меня долго мучило чувство, что я подвел их всех. Разумом я понимал: я не виноват. Но вина не всегда слушает разум. Она приходит из другого места, более темного и упрямого.

Таня и Павел объехали три больницы, прежде чем попали в приемное отделение на окраине. Там было тихо. Слишком тихо после сирен и толпы. В коридоре пахло мокрой одеждой, кофе из автомата и хлоркой. У стойки сидела женщина с седыми волосами и маленькими серьгами. Она подняла глаза на Таню, и, как потом сказала жена, это был первый человек за ночь, который посмотрел не сквозь нее, а прямо на нее.

Кого вы ищете?

Мужа. Илья Соколов. Сорок семь лет. Был в поезде.

Женщина начала смотреть базу. Таня стояла, упираясь ладонями в стойку. Павел был рядом, но чуть сзади, будто охранял пространство вокруг нее. Женщина спросила, есть ли особые приметы. Таня открыла рот и не смогла ничего сказать.

Особые приметы.

Она знала, как я чищу яблоко одним длинным куском кожуры. Знала, что я всегда теряю левую перчатку. Знала, что я морщу нос, когда читаю плохую новость. Знала, что на даче я могу часами чинить ерунду, которую дешевле выбросить. Но медицинская особая примета? Шрам? Татуировка? Перелом? Родимое пятно?

У него шрам на подбородке, сказала она наконец. Маленький. С детства. И еще часы. Серые часы на металлическом ремешке.

Женщина кивнула и куда-то позвонила. Разговор был коротким. Она говорила негромко, но Таня услышала: неопознанный мужчина. После операции. Тяжелое состояние. Подходит по возрасту.

Таня села на стул, хотя не помнила, как дошла до него.

Дальше появился врач. Молодой, усталый, с красными глазами. Он сообщил, что пациента привезли без документов. Состояние тяжелое. Надо пройти к дежурному администратору, потом, возможно, ее пустят на опознание. Слово опознание он произнес осторожно, но оно все равно ударило.

Опознают погибших, подумала Таня.

Врач, видимо, увидел ее лицо и быстро добавил: он жив.

Она потом повторяла мне эту фразу много раз. Он жив. Не в порядке. Не спасен. Не поправится. Просто жив. Иногда это самая большая фраза на свете.

Перед тем как войти в палату, ее остановил капеллан. У нас не принято пользоваться этим словом, оно звучит как из чужого кино, но в больнице был именно такой человек. Он говорил тихо и задавал странные вопросы. Готова ли она увидеть мужа в тяжелом состоянии. Есть ли у нее поддержка. Хочет ли она, чтобы кто-то был рядом.

Таня хотела только одного: чтобы он перестал стоять между ней и мной.

Она сказала: пустите.

Павла не пустили сразу. Таня вошла одна.

На кровати лежал человек, который был мной и не был мной. Лицо опухло. Глаза закрыты. На шее жесткий воротник. Изо рта трубка. Руки в повязках. Под одеялом угадывались какие-то конструкции, дренажи, бинты, то, что не хотелось видеть, но невозможно было не заметить. Аппараты шумели, пищали, подавали воздух, считали пульс, показывали давление. Вокруг было слишком много вещей, которые делали за меня то, что обычно человек делает сам.