Рон Дейкар – Последний поезд. Как вернуть жизнь, когда прежней уже не будет (страница 8)

Мне казалось, что тело заняло всю комнату. Не я, а именно тело. Оно болело, требовало, пугало, протекало, не слушалось. Каждое движение было переговорами с ним. Повернуть голову нельзя. Глубоко вдохнуть больно. Кашлянуть страшно. Попросить воды трудно. Поспать не получается. В такие часы человек узнает, как мало в нем независимости. Мы любим думать, что управляем собой. А потом одна медсестра меняет положение подушки, и от этого зависит, выдержишь ли ты следующий час.

Самыми тяжелыми были перевязки и повороты. Меня предупреждали заранее, и это было хуже. За несколько минут до процедуры я уже начинал потеть. Две медсестры становились по сторонам кровати, говорили спокойными голосами. Сейчас мы вас повернем. Держитесь за поручень. На счет три.

Счет три стал для меня мерзким звуком.

Раз.

Два.

Три.

Боль поднималась так резко, что я переставал быть взрослым мужчиной, мужем, отцом, человеком с профессией и биографией. Оставалось только животное желание, чтобы это прекратилось. Я не кричал, потому что не мог нормально кричать. Иногда только хрипел. Иногда из глаз сами текли слезы. Мне было стыдно, хотя стыдиться было нечего. Это тоже один из неприятных уроков травмы: тело унижает без злого умысла. Оно просто оказывается сильнее твоих представлений о себе.

Таня старалась быть рядом, но я видел, как ей плохо. Она держала мою руку и говорила: смотри на меня. Я смотрел и злился. Не на нее, а на то, что она может стоять, может выйти, может отвернуться, а я не могу. Потом злился на себя за эту мысль. Человек, который тебя любит, стоит рядом в аду, а ты завидуешь ему за возможность выйти в коридор.

После одной такой процедуры я написал на доске: не приходи вечером.

Она прочитала и побледнела.

Почему?

Я долго выводил буквы: не хочу, чтобы ты видела.

Таня села рядом. Сказала: я уже видела. И все равно здесь.

Это была простая фраза. Без красивости. Но она вошла глубже любых обещаний.

Любовь после травмы вообще становится грубой и практичной. Она не похожа на открытки. Она пахнет больничным мылом, холодным кофе, влажными салфетками, аптекой. Она спорит с врачами, ищет зарядку для телефона, держит тазик, когда тебя тошнит, стирает грязь с волос, читает показатели на мониторе, хотя ничего в них не понимает. Она раздражается, устает, говорит не то, потом возвращается и снова сидит рядом.

В те дни рядом со мной было много такой любви, и я не всегда умел ее принимать. Мне хотелось быть благодарным, но благодарность требовала пространства, а внутри все место занимали боль, страх и наркотическая муть. Я мог грубо отвернуться. Мог не ответить. Мог написать на доске что-то резкое. Потом засыпал, просыпался и не помнил. А люди помнили, но прощали быстрее, чем я успевал извиниться.

Однажды ночью мне показалось, что в углу палаты стоит незнакомый мужчина. Я видел темный силуэт возле шкафа. Он не двигался, просто смотрел. Я нажал кнопку вызова. Медсестра пришла и включила свет. В углу никого не было. Она сказала, что лекарства могут давать такие штуки. Штуки. Хорошее слово, когда не хочется пугать пациента словом галлюцинации.

Я попросил ее проверить ванную. Она проверила. Потом шкаф. Потом занавеску. Делала это без насмешки, и за это я ей до сих пор благодарен. В больнице человек и так часто чувствует себя глупо. Не надо добавлять.

После этого я боялся спать. Закрывал глаза и ждал, что темный человек вернется. Иногда возвращался. Иногда вместо него появлялись голоса, обрывки станции, скрежет, которого я на самом деле не помнил. Мозг сам достраивал недостающее кино. Я не видел аварию, но она все равно показывала себя мне другими способами.

Врачи говорили, что это нормально после тяжелой травмы. Нормально. Еще одно слово, которое плохо подходит к больнице. Нормально, что ты видишь тени. Нормально, что плачешь без причины. Нормально, что не можешь вспомнить. Нормально, что боишься звука тележки. Если все это нормально, то что тогда ненормально?

Но со временем я понял, что они не обесценивали. Они пытались сказать: ты не сходишь с ума. Твое тело и мозг пережили удар, и теперь они делают, что могут. Не всегда красиво. Не всегда удобно. Но делают.

Мне очень не хватало книги, в которой кто-то сказал бы это человеческим языком. Не медицинской памятки, где написано про симптомы и риски. Не бодрой истории, где человек через три страницы уже улыбается на фоне заката. Мне нужен был чей-то честный голос: да, сначала ты будешь не понимать, где ты. Да, близкие будут искать тебя по больницам. Да, они будут рады слову жив, а ты в это время будешь думать, что жить так невозможно. Да, ты будешь злиться на тех, кто спасает. Да, будешь стыдиться слабости. Да, потом станет иначе, но не сразу.

Возможно, поэтому я теперь так подробно записываю ночь, которую сам не помню. Я возвращаю себе ее через чужие рассказы. Через Танину чашку остывшего чая. Через Кириллов список больниц. Через Машиного зайца. Через Павла, который вел машину и не обещал лишнего. Через женщину у стойки, которая посмотрела на мою жену как на живого человека, а не как на проблему в очереди.

Когда я думаю о той ночи, я больше не вижу только рельсы и металл. Я вижу сеть рук. Одни руки доставали людей из темноты. Другие набирали номера. Третьи держали детей. Четвертые открывали больничные двери. Кто-то мыл мне лицо. Кто-то подписывал бумаги. Кто-то просто сидел рядом с моей женой, пока она ждала.

Человек в травме часто чувствует себя одиноким до костей. Это чувство настоящее, его нельзя отменить словами. Внутри боли ты действительно один. Никто не может войти в твое тело и разделить его пополам. Но вокруг этой одиночной боли иногда собирается столько людей, что потом трудно поверить, как много жизни держится не на силе одного человека, а на чужой готовности искать его до утра.

Я не помню, кто нашел меня у путей.

Не помню, кто первым сказал, что я жив.

Не помню, кто держал мою голову, кто разрезал рубашку, кто называл меня неизвестным мужчиной, пока у меня снова не появилось имя.

Но я знаю, что в ту ночь меня искали. И когда собственная память молчит, иногда этого достаточно, чтобы начать собирать себя обратно.

Когда тело говорит первым

Я долго думал, что возвращение в себя похоже на пробуждение после тяжелого сна. Открыл глаза, вспомнил имя, понял, где находишься, и дальше уже можно как-то собирать день. Это было наивное представление здорового человека. В больнице я узнал другое. Иногда человек возвращается не сразу. Сначала приходит свет. Потом шум. Потом чье-то лицо, слишком близкое, чтобы быть обычным. Потом боль, но не вся, а маленький ее край, как если бы кто-то приоткрыл дверь в комнату, где уже давно бушует пожар.

В первый раз я не понял, что проснулся. Я увидел белый потолок и решил, что смотрю на него во сне. Потолок был ровный, слишком ровный, с квадратами ламп и серой решеткой вентиляции. Возле меня кто-то двигался. Я слышал мягкие шаги, шорох пакетов, короткие фразы. Голоса были чужие, но говорили обо мне так, будто я лежал не тут, а где-то рядом, отдельно от себя.

«Давление держится».

«Давайте еще посмотрим сатурацию».

«Он реагирует».

Я хотел спросить, кто реагирует. Я хотел сказать, что я здесь. Но во рту стояла трубка, жесткая и совершенно невозможная. Я попробовал ее вытолкнуть языком и сразу испугался. Тело не слушалось. Горло было занято чужим предметом. Воздух входил и выходил по чужому расписанию. Я не дышал, меня дышали.

Это трудно объяснить человеку, который никогда не лежал под аппаратом. Самое страшное не боль. Боль еще не успела дойти до меня целиком. Самое страшное - то, что даже вдох перестает быть твоим делом. Вся жизнь сужается до простого вопроса: если сейчас машина остановится, я смогу сделать хоть что-нибудь сам?

Надо мной наклонилась женщина в синей шапочке. Я видел только ее глаза и переносицу. Она сказала:

«Вы меня слышите? Моргните один раз, если слышите».

Я моргнул. Кажется, моргнул. По крайней мере я очень старался.

«Хорошо. Вы в больнице. С вами произошел несчастный случай. Сейчас не пытайтесь говорить».

Несчастный случай. Слова прозвучали слишком мелко для того, что было вокруг. Несчастный случай - это когда роняешь чашку, подворачиваешь ногу на лестнице, забываешь закрыть окно перед дождем. А тут вокруг меня стояли люди, как вокруг обрыва. Я видел это по их движениям. Они говорили спокойно, но в каждом их движении было напряжение. Никто не делал лишнего шага. Никто не тратил слова без надобности.

Потом я опять провалился.

В следующий раз рядом был брат. Не знаю, сколько прошло времени. День, ночь, несколько часов. В больнице время не течет, оно капает. Иногда быстро, иногда так медленно, что хочется кричать, если бы было чем. Брат сидел справа, чуть наклонившись, как сидят люди, которые не спали много часов и боятся пропустить малейшее движение.

«Ты меня слышишь?»

Я моргнул.

Он улыбнулся, но лицо у него было плохое. Не старое, не больное, а как будто его за одну ночь вынули из привычной жизни и поставили в другое место. Он держал мою руку осторожно, будто рука могла рассыпаться от лишнего давления.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.