Роман Злотников – Богатыри не мы. Устареллы (страница 59)

Днем путники принимали поздравления от поселян и поселянок и пили парное молоко, вечером разбивали лагерь у прелестного ручья или на берегу живописного озера, играли на арфе, кормили лебедей, плели венки и пели целомудренные песни, после чего ложились спать, укрывшись одним плащом, но положив меж собой меч. Увы, на сей раз традиции были безобразнейшим образом нарушены.

Арфа принцессы и сборник «Целомудренных песен» остались по ту сторону речки, а спаситель, хоть и подозрительный, но имевший плащ, коня и вертел, могший с некоторой натяжкой сойти за меч, уехал. Принцесса же осталась с задрапированным в разбойничий штандарт Яготелло, который мало того, что никого не спас, еще и не имел при себе должного имущества, спросить же, куда оно делось, Перпетуе было неудобно.

Конечно, после жабопревращения эскорта принцессы на поляне осталось немало оружия, но дева видела, что ее нареченный способен удержать в руках разве что гномозелландскую ажурную секиру, которая именно в силу своей ажурности категорически не годилась для разделения укрытых одним плащом жениха и невесты. Принцесса вздохнула и впервые пожалела о проклятущем моргенштерне, который выполнил бы разделительную миссию как нельзя лучше. О том, который раз она пожалела о проклятущем блондине, история умалчивает.

Принцесса посмотрела на лорда-разбойника, тихо и печально жующего окровавленную репу, а затем на принца, выковыривающего из зубиков мясные волокна. Солнышко сияло, избежавшие принцессиной корзины незабудки нежно и доверчиво улыбались дневному светилу, щебетали птички, порхали мотыльки, ползали улитки и жуки, гудели пчелы, а Перпетуя чувствовала себя самой несчастной принцессой на свете.

Спасли ее пажи, то есть не пажи, а пипы несуринамские, вспомнившие о своем долге и дружно вцепившиеся в шлейф камуфляжно-прогулочного платья. Перпетуя встала и не терпящим возражения голосом сказала:

– Мы должны позаботиться о наших заколдованных подданных.

– И о моих столь же заколдованных подельниках, – добавил Гвиневр Мертвая Голова, дожевывая хвостик от репы.

Принцесса задумалась. Наиболее правильным было б отослать несчастных к великому магу Мерлину Сивому, но в последнее время никто не знал, где означенный Мерлин обретается. В той же мере не было известно, где находится Гамлет Пегий, во всем бравший пример с Мерлина Сивого. Оставались Оберон Чалый и Гамилькар Чубарый, но, во-первых, они в последнее время вызывали определенные подозрения, а во-вторых, тоже где-то шля… простите, отсутствовали по уважительным причинам.

– Надо доставить жабопревращенных в Санта-Пуру, – решила принцесса.

– Мы не можем задерживаться, – возразил Яготелло, – мамочка будет волноваться.

– Ты и так задержался, клоп луговой, – подала голос нагло подслушивавшая дриада. – Мамочка у него… Дура она, твоя мамочка!

Далее дриада заявила, что почтенной матушке Яго-Стэлло-Бэлло-Пелло вообще не следовало допускать его появления на свет, но изложено это было в столь гнусной форме, что мы сочли уместным опустить прямую речь, передав читателю лишь самый ее смысл.

– Червец мучнистый, – внесла свою лепту и вторая дриада.

При виде зеленоглазых (!) обитательниц дуба принц съежился, еще больше уменьшившись в размерах, и занял выгодную стратегическую позицию позади своей невесты, некогда белая юбка которой могла надежно укрыть еще парочку яготелл. К счастью, этого не требовалось, так как в Верхней Моралии во избежание возможного инцеста строго-настрого запрещалось иметь братьев и сестер, тем более близнецов. Нельзя сказать, что отступление будущего супруга за ее юбки подняло нареченного в глазах Перпетуи, но она была доброй девушкой и честно загородила суженого, в разбойничий штандарт ряженного, от вредных дриад, каковые не преминули указать ей на непростительную мягкотелость.

– Дура, – без обиняков заявила разговорчивая. – Тлю надо давить вовремя, иначе въестся – не отделаешься.

– Щитовка-бродяжка… – добавила молчаливая дриада, но по своей лаконичности не пояснила, относится ли это к заслонявшей собой жениха принцессе, упомянутому жениху или же к кому-то из сопровождавших принцессу жабопревращенных щитоносиц.

Озадаченная Перпетуя не заметила, как за ее спиной зашевелился Яготелло.

– Я рассматриваю это как оскорбление, – завопил принц и даже слегка увеличился в размерах, но на многоопытных дриад вопль верхнеморалийского наследника подействовал отнюдь не так, как тот рассчитывал.

– Сам ты оскорбление природы, – рявкнула разговорчивая дриада и, явно подражая дону Проходимесу, добавила: – пшел вон!

Перпетуя ахнула. Гвиневр Мертвая Голова вздрогнул и на всякий случай попятился от ствола.

– Да я сам тут не останусь, – гордо заявил Яготелло из-за юбки Перпетуи.

– А я не оставлю своих верных слуг в таком печальном положении, – подталкиваемая чувством долга и заботой о народе Пурии, заявила Перпетуя.

– Так и быть, – смилостивилась дриада, – полчаса на сборы! И пшли вон! Хотя ты можешь остаться. К нам тут один фавн заходит, очень миленький. Можем познакомить…

Про фавнов принцесса читала, то есть не совсем о фавнах, а о том, что общаться с оными пурийским принцессам неприлично. Перпетуя вздохнула и поплелась туда, где между куч оружия копошились ее верные подруги. Кое-кто из них мог бы поместиться в большую плетеную корзину, устланную вышитыми незабудками белым шелком, но как их отличить от гнусных разбойников?

Гвиневр и Яготелло остались у прогоревшего костра, но не тут-то было!

– Так и будете за юбку прятаться и от работы отлынивать? – грозно вопросила дриада, красноречиво пересыпая из рук в руку пригоршню желудей. – Сказано же: пшли вон! Все! И ты, рожа твоя разбойничья, тоже. На-до-ел! Не душегуб, а недоразумение! Ни оргий от тебя путных, ни песен, ни басен! Короче, был у нас Лес Разбойничий, а будет Заповедный и Дремучий! Если кого к себе и пустим, так настоящего мужчину, а не…

Дальнейшую речь дриады мы опять-таки опускаем, упомянем лишь, что лесная дева упомянула гинуру оранжевую, дизиготеку, каллистемон и, страшно сказать, офиопогон и пахиоподиум!

Гвиневр Мертвая Голова понял, что на Поляне Незабудок ему больше не жить, тихо и грустно вздохнул и принес две картинки, на одной из которых был изображен разрезанный пополам цветок с пестиком, а на другой такой же, но с тычинками. Атаман вкопал оба знака по разные стороны дуба, и жабопревращенные распрыгались на две кучки. Вокруг тычинок собралось 36 жаб, лягушек, квакш и чесночниц, вокруг пестика – 18. Еще четыре (которых так и тянет записать пипами, но какая ж пипа без Суринама?!) не пошли ни направо, ни налево, а продолжали висеть на многострадальном шлейфе, а одна амфибия и вовсе исчезла бесследно. Ее звали, но увы…

Когда разделение жабопревращенных по поло… простите, по пестико-тычиночному признаку было завершено, Гвиневр Мертвая Голова снял с противопожарной доски два конических ведра, надел рабочие рукавицы и сложил в них жаб, квакш, лягушек и чесночниц, самоидентифицировавшихся как особи мужск… простите, тычиночного пола, а Перпетуя усадила в большую плетеную корзину четырнадцать небольших жаб, заявивших себя как пестиковые. Здесь, впрочем, нельзя исключить ошибку или же злонамеренный обман, так как полагаться на добросовестность жабопревращенных несколько опрометчиво. Тем же амфибиям, что не влезли в ведра и корзину по причине чрезмерных размеров, было предложено следовать своим ходом за Ее Высочеством и лордом-атаманом. И они последовали.

Поляна Незабудок опустела, но ненадолго. Кусты лещины обыкновенной на ее краю расступились, и из них вышло семейство голого вепря Ы – сам вепрь, вепрева вдовая мамаша, шесть вепревых жен, пять тещ, два тестя и три дюжины вепренят. Все они были неприлично голыми, что, безусловно, повергло бы в ужас принцессу Перпетую, а может, и не повергло, так как вид обнаженного вепря был далеко не столь непристоен, чем вид, ну, вы сами понимаете кого…

Напрочь лишенные черного кружевного белья вепри, плача и стеная (возможно, именно по этой причине), проследовали к погасшему костру, где прервали стенания ради приема пищи. Они урчали, чавкали и хрюкали, короче вели себя по-свински. Хотя что взять с вепря? Голый он или, скажем, в орденах и в лентах, в душе он все равно свинья свиньей. В мгновенье ока все, что осталось от отвратительной оргии съедобного, а заодно осыпавшиеся с дуба желуди (включая побывавший во рту у принца и выплюнутый оным), было слопано, а несъедобное – затоптано. Исполнив свой свинский долг, семейство голого вепря Ы, плача и стеная, но уже не столь горестно, торжественно удалилось.

С дуба свесились обе дриады, брезгливо оглядели загаженную поляну, переглянулись, укоризненно покачали головами и вновь скрылись в ветвях. Лишь тогда одинокая косоглазая лягушка рискнула покинуть свое убежище в куче оставленного оружия. Новоиспеченная амфибия не пожелала возвращаться в Санта-Пуру, так как обладала мировоззрением, которое в иных мирах иногда называют восточным. Жабопревращенная решила навеки остаться в лесу, слиться с диким миром, стать его частью и медитировать, медитировать, медитировать…

Глава шестая,

повествующая о том, как принцесса Перпетуя и ее спутники вышли из леса, встретили гостеприимных поселян и воссоединились с оставленными на опушке подругами