Роман Всеволодов – Счастливый Петербург. Точные адреса прекрасных мгновений (страница 11)
Одной из вершин артистической карьеры Утесова стал спектакль, в котором за время шестичасового действа он превращался из пламенного революционера Федора Раскольникова в трагического царя Менелая. Процесс превращения успевал вместить в себя и соло на гитаре, и игру на скрипке, и танцы с балериной, и упражнения на трапеции.
Но, несмотря на успех у публики, Утесов чувствовал, что ему тесно в том или ином жанре, что он, выходя на сцену, проживает чью-то чужую жизнь. Бурные аплодисменты не спасали от ощущения того, что он еще не нашел то, что станет ему по-настоящему дорого и важно. Но во время поездки в Париж он наконец-то осознал для себя, чем бы ему хотелось заниматься всю жизнь.
Музыкальное представление нью-йоркского коллектива Теда Льюиса, в котором музыканты, исполнявшие джазовые композиции, выступали еще и как актеры, очаровало Утесова. Солнечная музыка, которая становится настоящим театральным представлением…
И Утесов решил, вернувшись в Ленинград, организовать собственный джаз-оркестр. Именно такой воздушной музыки, считал он, не хватает советскому слушателю.
Конечно, собрать в советском Ленинграде джазовый оркестр, который бы играл вдохновенно и слаженно, оказывается, нелегко, но энтузиазм Леонида Утесова преодолел любые трудности.
И вот настал день первого выступления. Оно проходило на сцене Малого Оперного театра. Театр, открытый еще в первой половине XIX века, связан с именами знаменитых архитекторов Брюллова и Росси. Первоначально, как и в наши дни, он носил название Михайловский — в честь брата императора Николая Первого.
Императорская семья не раз бывала в театре в качестве радушных зрителей. А в советское время на сцене уже Малого Оперного театра состоялись премьеры творений Дмитрия Шостаковича и Сергея Прокофьева. Словом, место для эксперимента Леонида Утесова было выбрано внушительное.
Сам он был очень взволнован: предстоящее выступление могло дать начало новой жизни, послужить переломным этапом, ведь Утесов все неуютнее чувствовал себя в роли простого актера. Тогда он как раз играл в Театре сатиры в пьесе Василия Шкваркина «Шулер». Героя пьесы, Всеволода Безвекова, честного, порядочного человека, попавшего однажды в казино, по ошибке принимают за шулера. В разбитых чувствах, на грани полного отчаяния, он едет к отцу, в захолустный Твердовск. Компания отпетых жуликов радушно принимает его и хочет использовать ловкость опытного шулера в своих корыстных интересах. Однако приходит телеграмма, сообщающая, что невинный бедняга был оклеветан. Новые друзья-жулики поражены. Как это так?!
— Да, я честный человек, — признается Безвеков, словно в каком-то преступлении.
— Ты себя сейчас компрометируешь, — говорит ему собственный отец.
— Кричали «великий шулер», «аферист», — разочарованно вздыхает один из проходимцев, — а он просто «честная сволочь».
Пьеса, не лишенная юмора и оригинальности ряда комических ситуаций, была густо замешана на советском быте и идеологически выдержана. Утесову хотелось вырваться из этих рамок «дозволенного искусства», глотнуть воздуха свободы, сделать то, на что никто до него не решался.
Премьера состоялась восьмого марта. К тому времени этот день уже стал традиционным женским праздником. И Леонид Утесов решил объявить предстоящее представление подарком женщинам. Это задало особое праздничное настроение.
Леонид Утесов все еще не мог справиться с охватившим его волнением. Сколько раз он уже выходил на сцену! Но сегодня — особый случай. Одно дело — когда играешь роль вымышленного персонажа в чужой пьесе, и совсем другое — когда сам создаешь, сотворяешь целый мир на сцене…
День, в который так сильно волновался Леонид Утесов, стал для него одним из самых счастливейших в жизни. «Все, что произошло после первого номера, было столь неожиданно и ошеломляюще, что сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что это был один из самых радостных и значительных дней моей жизни», — писал он много лет спустя.
Даже через годы он отчетливо помнил, что произошло в тот необыкновенный день.
«Когда мы закончили, плотная ткань тишины зала словно с треском прорвалась, и сила звуковой волны была так велика, что меня отбросило назад. Несколько секунд, ничего не понимая, я растерянно смотрел в зал. Оттуда неслись уже не только аплодисменты, но и какие-то крики, похожие на вопли. И вдруг в этот миг я осознал свою победу. Волнение сразу улеглось, наступило удивительное спокойствие осознавшей себя силы, уверенность неукротимой энергии — это было состояние, которое точнее всего определялось словом ликование. Мне захотелось петь, танцевать, дирижировать. Все это я и должен был делать по программе: я пел, танцевал, дирижировал, но, кажется, никогда еще так щедро не отдавал публике всего себя».
Судьба Утесова была решена.
«Я знал успех, но именно в этот вечер я понял, что схватил „бога за бороду“. Я понял, что ворота на новую дорогу для меня широко распахнулись. Я понял, что с этой дороги я никогда не сойду. Аплодисменты обрушивались на нас после каждого номера. И этот день стал днем нашего триумфа».
А ведь в огромной концертной программе, вызвавшей такой оглушительный успех, не было ни одной советской массовой песни. Оказалось, что можно выступать, не думая ни о каких требованиях идеологии, и просто играть ту музыку, которая очень близка твоему сердцу.
Счастливый день восьмого марта оказался определяющим в жизни Леонида Утесова. После триумфального выступления он создал джазовый оркестр, с которым выступал не одно десятилетие. Впереди Леонида Утесова ждала всенародная слава и искренняя восторженная любовь.
Впоследствии оркестранты в отсутствии Леонида Утесова называли его в чужом присутствии «Иванов», чтобы случайные люди не поняли, о ком идет речь, и не приставали бы к ним с вопросами, где можно увидеть Леонида Утесова и взять у него автограф.
Глава 10
Шпалерная, 25 — Даниил Хармс
Мрачное здание на Шпалерной, 25. Дом предварительного заключения. Первая в России следственная «образцовая тюрьма», построенная еще в 1875 году.
В здании было устроено более трехсот камер, из которых только 32 предназначалось женщинам. Видимо, считалось, что прекрасная половина рода человеческого не совершит столько злодеяний, сколько мужчины. Камеры вмещали маленький столик, кровать, прикрепленную к стене, раковину умывальника, унитаз, табуретку да трубу отопления… Можно ли здесь, в этих стенах, почувствовать себя по-настоящему счастливым? На Шпалерной, правда, была лучшая в стране тюремная библиотека, но книги все-таки можно читать и на воле.
Один человек, по его собственному признанию, был здесь очень счастлив. Речь о Данииле Хармсе.
Хармс давно стал для Петербурга своего рода символом неформальной культуры, знаменем всего необычного, яркого, авангардного, нетривиального. О нем пишут многочисленные монографии, проводят экскурсии по местам действия его произведений, дом, где он жил, украшает мемориальная табличка… Именем Хармса называют кометы и литературные премии, устраиваются ежегодные фестивали. А с 2014 года в Красногвардейском районе даже появилась улица Даниила Хармса…
Личность Хармса — одна из самых загадочных, парадоксальных, двойственных во всей истории русской литературы. «Уже сам псевдоним, под которым Д. И. Ювачёв получил свою известность, — подчеркивает А. В. Шувалов в своем очерке, посвященном писателю, — вычурен и полон амбивалентности. „Хармс“ с французского (charme) означает желание очаровывать окружающих, а с английского (harm) — желание причинять окружающим вред».
Хармс удивлял, обескураживал, озадачивал окружающих. Скажем, посетители кафе, в которое заглядывал писатель, с любопытством смотрели на человека в клетчатом пиджаке и коротких брюках, который доставал из чемоданчика серебряную чашку и ставил ее на стол с важным видом…
Перед походом в театр Хармс тщательно приклеивал себе усы, потому что «мужчине неприлично ходить в театр без усов». Порой он и сам неожиданно разыгрывал перед знакомыми целые спектакли, внезапно преображаясь в собственного вымышленного брата, приват-доцента Петербургского университета.
В рассказах своих он зачастую отказывался от знаков пунктуации и, хорошо владея русским языком, сознательно допускал грамматические ошибки, расшатывая лексику… А в периоды дурного настроения обращался к своей меланхолии как к живому человеку, дав ей имя Игнавия.
Экстравагантные выходки Хармса (включающие, например, и лазанье взрослого человека по деревьям и фонарям) можно перечислять бесконечно. Хармс превратил свою жизнь в настоящее, собственное цирковое представление. В его стихах и рассказах клоуны слов ходили по трапеции родного наречия с бесстрашием гимнастов.
Сам Хармс говорил, что его интересует только чушь и бессмыслица, но вот Яков Друскин убежденно писал о том, что это признание — только маска, за которой пряталось глубокое неприятие окружающей действительности. Хармс действительно, как мог, противостоял миру, даже родной город свой упорно отказываясь именовать по-новому, по-советскому Ленинградом. Так же, как и улицу, на которой жил, называл неизменно Надеждинская, отказывая ей в праве переименования в Маяковскую.
«Хармс, — пишет Я. Друскин, — видел ничтожность и пустоту механизированной жизни, окостеневшей в автоматизме мысли, чувства и повседневности; пустоту и бессмысленность существования, определяемого словами: „как все“, „так принято“. В его рассказах и стихах встречается то, что называют бессмыслицей, алогизмом. Не рассказы его бессмысленны и алогичны, а жизнь, которую он описывает в них. Формальная же бессмысленность и алогизм ситуаций в его вещах, так же как и юмор, были средством обнажения жизни, выражения реальной бессмыслицы автоматизированного существования, некоторых реальных состояний, свойственных каждому человеку. Поэтому он и говорил, что в жизни есть две высокие вещи: юмор и святость. Под святостью он понимал подлинную — живую — жизнь. Юмором он обнажал неподлинную, застывшую, уже мертвую жизнь: не жизнь, а только мертвую оболочку жизни, безличное существование».