Роман Волков – Дело летающего ведуна (страница 34)

И вот наконец железная дверь с лязгом закрылась за спиной сыщика, и он, моргая, уставился в сыроватую полутьму одиночной камеры. Барабанова он заметил не сразу, тот лежал на железной койке, укутавшись в робу. Он, видимо, уже познакомился с тюремным цирюльником, потому что голова его была обрита, а вечно клочковатая борода превратилась в короткую щетину. Выглядел медицинский доцент крайне жалко и болезненно – с их последней встречи еще больше осунулся, под глазами появились темные круги, свидетельствующие о длительной бессоннице. Он слабым голосом поприветствовал гостя:

– Здравствуйте, Роман Мирославович. А я все лежу тут и думаю: что все-таки, каторга или эшафот? Если каторга – то это кандалы тяжелые, и отправят еще поди куда-нибудь на Сахалин, а там комары с воробья размером… Нет уж, лучше сразу эшафот, бум – и все…

– Что вы такое мелете, Нестор, право слово! – возмутился Муромцев, присаживаясь рядом с ним на кровать. – Никакой эшафот вам не грозит, равно как и каторга. Все, что они могу вам сделать, так это помурыжить еще немного, пока мы не доберемся до столицы и не свяжемся с Будылиным или с самим министром, тем более что настоящий убийца пойман и замять ваше дело теперь будет гораздо легче…

– Пойман?! – Барабанов привстал на кровати, и глаза его заблестели. – Как? Кто же это?

Муромцев подробно пересказал товарищу все печальные обстоятельства этого странного дела, описал, как они несколько раз кряду сели в галошу и как в итоге восторжествовал негодяй из охранки. Арестант жадно выслушал историю, поминутно переспрашивая и уточняя детали. Наконец, когда Муромцев дошел до финала победной речи в стенах благородного собрания, Барабанов неожиданно улыбнулся и удовлетворенно вытянулся на жесткой кровати.

– Ректору придется покинуть свой пост? И все? Студентов не арестуют? Ха! Значит все было не зря. Дорогой мой Роман Мирославович, – задушевно обратился он к недоумевающему гостю, – я знаю, что вы на меня очень сердитесь из-за моей давешней выходки, но теперь-то вы тоже понимаете, зачем это было нужно. Я пожертвовал собой, чтобы спасти несчастных школяров. Ведь задумайтесь, если бы не я, то, глядишь, Валуа не дошел бы до ареста этого несчастного Коляхи, а вместо него на каторгу бы отправились студенты и их преподаватели. Теперь-то, я надеюсь, у вас не осталось сомнений относительно методов, которыми действует охранка? Я вам даже больше скажу: я вовсе не удивлюсь, если выяснится, что этот Инюткин тоже вовсе никакой не убийца, а так же, как и я, очередная жертва их провокации.

Муромцев почувствовал, как в голове разрастается сгусток боли, предвестия которой мучали его с самого утра. Он достал коробку папирос, угостил Барабанова, закурил сам. Нестор курил, глубоко затягиваясь и роняя пепел, а Муромцев глядел на его бритую голову, на его жалкий вид, – арестант сильно смахивал на ощипанного куренка, – и все больше утверждался в мысли, что этот его сегодняшний визит вовсе не был случайным. Барабанов тем временем возбужденно втолковывал гостю:

– Мне, Роман Мирославович, не просто так моя молодость в прошлый раз вспомнилась и все те жуткие случаи из моего студенческого сообщества. Тогда я считал, что являлся пешкой в сложной шахматной партии неведомых мастеров. Но теперь я понимаю, что все гораздо проще и страшнее. Они вовсе не разыгрывали шахматную партию – они как злые и глупые дети, которые, не зная правил игры, просто разбрасывали фигуры, грызли и стукали их друг об друга безо всякого смысла, чтобы разогнать скуку. С возрастом я стал понимать, что старшие агенты охранки и руководители тайных революционных обществ, несмотря на свою кажущуюся противоположность, близки друг к другу как концы подковы. И те и другие оказались на своем месте, потому что они по природе своей палачи, и те и другие испытывают неимоверный экстаз от того, что играют людьми, словно куклами, заставляют доверчивых людей совершать преступления, соблазняют на убийства, лишают свободы, принуждают к подлому предательству и отречению от самых близких, к пыткам, даже к казни… Так вот скажите мне, Роман Мирославович, какая же между ними разница? В чем разница между преступником и сыщиком, если их объединяет одна и та же гадкая цель, если, по сути, они неотличимы?

Муромцев поморщился от головной боли и досады за товарища. Да, с такими философскими суждениям Барабанов и вправду мог договориться до каторги. И справедливый совет держать язык за зубами явно будет воспринят им в штыки. А ведь неминуемо будет суд, на котором Барабанову будут задавать вопросы, и что самое страшное, он на эти вопросы будет отвечать. Сыщик ярко представил себе бритого Барабанова, гордо вещающего перед уважаемым судом свои вольнодумные тезисы, и перекошенные от гнева лица почтенной публики, и в глазах у него потемнело. Нужно непременно отвлечь его от этих вольных вариаций на тему Бакунина и Кропоткина и перенести его внимание на более насущные заботы.

– Увы, дорогой Нестор, я боюсь, что в этот раз ошибки не случилось и Валуа действительно утер нам нос. Против Инюткина обнаружены практически неопровержимые улики, после обыска в его квартирке сомнений практически не осталось. Также произведены уже опросы сторожей и сотрудников департаментов, в которых были совершены убийства, и почти все они опознали его. Ну и, разумеется, чистосердечное признание самого Инюткина нельзя сбрасывать со счетов. Он, конечно же, никакой не буйнопомешанный, но человек действительно весьма скромных умственных способностей, так что вполне вероятно, что этой признательной речи его действительно подучил Валуа, но доказать это будет непросто, так как сам обвиняемый прямо говорит о своей вине, не забывая, однако, каждый раз добавлять, что таким образом лишь хотел послужить на благо отчизны и Государя императора и что все его преступления – это такая своеобразная инициатива для улучшения работы губернских чиновников. Вполне похоже, что эту странную идею действительно родил его мозг, воспаленный из-за утомительной работы и постоянных унижений. Вот, взгляните сами, полицмейстер милостиво передал мне копии протоколов последних допросов. Если Валуа об этом узнает, его, наверное, удар хватит от злости.

Муромцев вытащил из-за пазухи пачку машинописных листов и протянул их арестанту. Барабанов с горящими глазами выхватил их из рук и, попросив еще одну папиросу, жадно погрузился в чтение, роняя пепел на страницы и очерчивая грязным ногтем места в тексте, показавшиеся ему наиболее любопытными. Муромцев терпеливо ждал, пока его товарищ закончит изучение бумаг, но Барабанов обратился к нему раньше, подняв от листа бритую голову.

– Знаете, Роман Мирославович, я ведь все время, что тут сижу, единственное, о чем думаю, – это расследование. И, знаете-ли, кое-что придумал. И на этих страницах я нахожу только подтверждение своих мыслей. Вот, например, то, что смутило меня более всего… – Он сощурился над текстом, выискивая нужный фрагмент. – А, вот оно! Инюткин постоянно повторяет, что ритуал был придуман им самим. Однако в показаниях старого колдуна явно сказано, что «Коляха молчаливый, смурной, в обрядах и верованиях не сведущ». Вы сами заметили, что на интеллектуала он не похож и вряд ли способен придумать просто из головы сложный ритуал, имитирующий древние крестьянские верования.

– Да, действительно. – Муромцев с интересом заглянул в бумаги и сверился с собственными записями. – Во время допроса мне показалось, что старика больше всего задело то, что Коляха невнимательно слушал его речи, зато был готов внимать любому бреду, который несли его бестолковые ученики или полусумасшедшая бабка после стакана сивухи.

– А что он сказал по поводу ритуала с кровью и извлечением органов, который использовал преступник?

– Да, я спрашивал его, и колдун страшно разозлился, сказал, что этот так называемый ритуал вообще не имеет никакого отношения ни к народной вере, ни к мордовским традициям и ведовству, и вообще все это больше похоже на какой-то средневековый сатанизм, чем на поклонение языческим духам. Ну так я же и говорил, что это все скорее результат деятельности болезненного сознания, надломившегося от несчастий и унижений…

– Нет-нет-нет! – покачал головой Барабанов. – Такие фантазии не рождаются сами по себе! А мы ясно видим из допроса, что Коляха не упоминает о каких-либо голосах в голове или знамениях, никто не рассказывал ему про этот ритуал. Хорошо, я могу еще как-то поверить, что это просто маниакальный бред, навязчивая идея с удалением органов у ненавистных чиновников, которые всячески унижали и оскорбляли его, но если это навязчивая маниакальная идея, то почему он нигде не упоминает об этом во время допроса? Он говорит просто «ритуал наказания, чтобы занять их место». Как-то больно кратко для маниакального бреда, вы не находите? И откуда он взял идею про древние склепы? Почему он ампутировал только определенные органы? Почему у одного глаз, а у другого язык? В протоколе нет ответов!

Из разговоров с этой старухой, как я понял, он вынес только смутное знание про живую и мертвую воду, ягоду костянику и корчаги с кровью. Что же, это вполне укладывается в рамки деревенского фольклора и даже отчасти объясняет это страшное кровопускание на месте преступления, тут вопросов нет. Но этот странный ритуал с таким изощренным хирургическим вмешательством, ну… Исходя из своего клинического опыта, я утверждаю, что малограмотный мужик просто не мог сам выдумать подобное. И само действо, которое он учинял, многоступенчатое, составное, действительно чем-то напоминает обряды чернокнижников или мистические эксперименты алхимиков. А в протоколах допросов об этом снова ничего нет! – Он с силой ткнул пальцем в жалобно затрещавшую бумагу. – И при обыске не нашли ничего связанного с поклонением сатане! Ни дьяволопоклоннической литературы, ни черепов, ни черных свечей, ни оскверненной Библии. Все, что у нас есть, – это объяснение про больную фантазию воспаленного мозга, к которой нас подталкивал Валуа, и Коляхино оправдание о том, что его «бес попутал». Но ведь так быть не может!