Роман Волков – Дело летающего ведуна (страница 23)

Шло время, и вот в один из дней Неподкупный дал мне знать, что Лидер партии, о котором нам не было известно ничего, кроме того, что он существует, так вот, сам Лидер знал обо мне, следил за моими успехами и теперь был готов посвятить меня на следующую ступень организации. Там от меня требовалось куда больше усердия, да и рисков и опасностей предстояло встретить куда больше, чем раньше. Но я уже был готов ко всему, настолько меня окрылило доверие, оказанное никогда не виденным мной человеком. Лидер общался с нами устами Неподкупного, со мной и с Салаватом, нам было строжайше запрещено знать об их разговорах, но Неподкупный по-дружески рассказывал нам, вызывая в нас еще большую любовь и доверие. Он вообще был большим мастером в этом деле, к каждому из нас он умел подобрать ключик. Но это было не так уж и сложно, мы были молоды, любили нашу родину, наш народ, желали ему освобождения из рабских оков. Хотя спроси нас тогда, что обозначает это освобождение, – вряд ли кто-нибудь из моих товарищей смог бы дать внятный ответ. Но зато как героически все это звучало, как сильно!

Очень скоро мы все были готовы на самопожертвование ради общего дела, и Лидер знал об этом и был готов помочь нам осуществить наши пламенные мечты. В этом вопросе он и Неподкупный обладали невероятными способностями. То, что нам сейчас известно под именем молодой науки психологии, было прекрасно им знакомо еще в те годы. Неподкупный проводил со мной многочасовые вдохновенные беседы о положении крестьянства, угнетении народов сатрапами и идеалах революционной борьбы, но сейчас я понимаю, что целью этих бесед было исподволь выяснить, что вызывает мой гнев по-настоящему. Ведь он уже тогда гораздо лучше меня понимал, что бедственное положение крестьянства вряд ли может всерьез озаботить столичного студента, пускай даже вышедшего из бедной семьи.

Весь мой праведный гнев, направленный против негодяя на троне и его прихлебателей, был вызван не личными переживаниями, а скорее прочтением работ Некрасова, Горького или Короленко. Сердце мое тогда было живым и горячим, как говорится, горящим свободой. Стоило мне прочитать Виктора Гюго, как глаза мои исторгали реки слез сопереживания бедным французам, умершим сто лет назад, которых я в жизни не видал. Стоило увидеть новую картину на передвижной выставке, как душа моя немедля начинала болеть о несчастных крестьянских детях, изображенных на ней. Я не мог выносить, когда люди подвергались несправедливому отношению, даже если это происходило в моем воображении. Целью же Неподкупного было нащупать мою личную боль, несправедливость, коснувшуюся лично меня и оттого действительно невыносимую.

И он обнаружил ее. Не помню, рассказывал ли я вам когда-нибудь, обычно я предпочитаю скрывать подобные факты своей биографии. Отец мой умер давным-давно, когда я еще был младенцем. В наследство нам с матерью он оставил лишь свои долговые расписки да небольшую квартирку на окраине, где я и провел свое детство. Как всегда водится, к нашему горю приложилось злосчастье: владелец доходного дома, на верхнем этаже которого располагалась наша квартирка, всегда был хитрым сутягой. Видя лишения, в которых постоянно пребывала моя матушка, он справедливо решил, что беззащитная женщина станет легкой добычей. Негодяй решил присвоить себе единственное наше богатство – квартиру. Разумеется, чтобы сдавать ее нам же за деньги…

Муромцев слушал пораженный. Как опытный сыщик, он всегда про себя отмечал, что Барабанов, несмотря на свою всегдашнюю развязность и болтливость, всегда был крайне скрытен, когда дело касалось его прошлого, а уж услышать о годах его детства и молодости и вовсе ни разу не доводилось. Теперь же многое вставало на свои места, словно вдруг нашлась вырванная и потерянная страница из трагической книги. Безусловно, это было знаком высшего доверия и вызывало ответную признательность. Раздумывая над этим, он открыл папиросную коробку и предложил Нестору, тот закурил с благодарным мычанием и, роняя пепел на колени, продолжил свой рассказ.

– Разумеется, мы с матушкой сопротивлялись как могли. Но у негодяя-домовладельца, в отличие от нас, были деньги на адвокатов. Он нанял целую свору щелкоперов, и вскоре им удалось доказать не только то, что папенька перед смертью задолжал сутяге деньги, но и то, что наша квартирка вообще никогда нам не принадлежала и владеем мы ею незаконно. Надо ли говорить, что все это было враньем чистой воды и произволом. Так мы стали арендаторами нашей собственной квартиры. Получаемой от государства жалкой пенсии нам теперь совершенно не хватало, а жалкие копейки, которые я получал за переводы с немецкого и частные уроки, совершенно не спасали ситуацию. Теперь нам едва-едва хватало на еду и оплату моей учебы. От этого унижения и горя матушка слегла, она скончалась в нищете через несколько месяцев, и я не смог ей помочь. Теперь я остался сиротой, я оставил квартиру, в которой родился, и мне негде было жить. Хозяин дома милостиво разрешил мне занять гнусную сырую комнатушку в подвале. Эта история была для меня тяжелым личным унижением, и я ее не рассказывал ни единой живой душе. Но Неподкупный довольно быстро понял, что меня что-то гложет, и вывел меня на этот разговор. Кипя от гнева, я поведал ему все, и он предложил мне решение. Зачем ненавидеть некоего абстрактного сатрапа, когда перед тобой стоит совершенно конкретный. Нужно совершить месть, уничтожив кровопийцу, который пил кровь из тебя и твоей семьи. Это и должно было стать моим боевым крещением, моей первой боевой акцией и просто праведным, как мне тогда казалось, поступком, который защитит слабых и обездоленных от этого чудовища. Уже гораздо позже я узнал, что у моего товарища Салавата тоже был подобный разговор с Неподкупным. Суть разговора была такой же – спровоцировать романтического юношу на убийство, но струны души, за которые он дергал, в этот раз были совершенно иными. Салават всегда стыдился своего происхождения, ему важно было доказать, что он способен подняться выше своих соплеменников, что зарвавшиеся чиновники ничем не лучше тех, кем они помыкают. Поэтому в беседе с ним Неподкупный приводил примеры из Ницше и Достоевского, рассказывал про сверхчеловека, обсуждал заблуждения Раскольникова и в итоге убедил его казнить своего личного сатрапа и кровопийцу. Жертвой должен был стать чиновник, однажды оскорбивший и унизивший его в суде. Обнаглевший чинуша, гордившийся своей истинно русской кровью, потешался над тупостью инородцев и обращался к бедному студенту из-за его башкирского происхождения как к недоразвитой скотине. Все убийства планировал лично сам Лидер. Видимо, он со слов Неподкупного составлял психологические портреты участников организации и готовил изощренный способ мести для каждого. Салават, например, должен был вырезать язык, произносивший грязные оскорбления в адрес его народа, а после этого вскрыть своему обидчику сонную артерию, чтобы напоследок он убедился, что его кровь, которую он считал голубой, такая же красная, как у всех остальных людей…

Муромцев затянулся потухшей папиросой и даже не заметил этого. Он был тогда молодым сотрудником сыска, работал на Сенной площади и, конечно же, помнил об этом жутком деле. Квартира судейского чиновника была залита кровью, как скотобойня. Почему же это сразу же не пришло ему на память? Тогда буквально в течении нескольких дней столицу сотрясла череда жестоких убийств и попыток убийств. Преступления поражали своей изощренностью даже бывалых сыскарей. Всем было ясно, что действовала некая изуверская организация, но большинство преступников не дожило до суда, а остальные молчали как камни или упорно врали про личную ненависть к жертвам. Но из убийц, насколько ему известно, не ушел никто. Муромцев поглядел на собеседника и тихо спросил упавшим голосом:

– А вы, Нестор? Какой способ убийства выпал вам?

– Мне? – Барабанов грустно усмехнулся. – Я ведь был студентом-химиком. Я должен был насильно напоить негодяя кислотой, чтобы насытить его ненасытную утробу, и насыпать едкой щелочи ему в ладони, чтобы он навсегда отучился брать чужое. Но… Я не знаю, что мне выпало, удача или позор, но в день, когда я решился пойти одалживаться у соседей, чтобы купить реактивы для этого адского плана, я неожиданно узнал, что у дома новый хозяин, а мой ненавистный враг спешно продал все имущество и сбежал, как говорили слухи, куда-то во Францию. Может быть, сработало его крысиное чутье, но, скорее всего, сыграло то, что я был не единственным его врагом в этом городе. Что же, я остался жив и на свободе. Неподкупный и Лидер исчезли, словно растворились в воздухе, с тех пор я ничего не слышал о них. Уже позже я узнал, что вся наша организация, не считая меня и руководителей, составляла всего восемь человек. Двое из них были убиты при попытке ареста, один казнен, трое отправлены на пожизненную каторгу, двое покончили с собой, не дождавшись суда. Вы знаете, Роман Мирославович, я ведь только здесь, в этой камере до конца понял, что это было. Ведь погибло столько людей, а режим даже не пошатнулся. Это ведь были просто какие-то садистские эксперименты, они играли нами, наблюдая за результатом, а ценой были жизни и поломанные судьбы молодых людей. Поэтому я и пытался пускай так нелепо, но защитить этих несчастных студентов. А теперь… Я уже однажды чудом избежал ареста и казни, может быть, теперь настало время мне заплатить по счетам. И это, если говорить о справедливости…