Роман Волков – Дело летающего ведуна (страница 17)
– А-а-а… Похвальная решимость! Правильно, ты длинный, как коломенская верста, тебе и целиться сподручней будет. Смотрите – в стаде овец нашелся настоящий лев! Как обратиться к тебе, товарищ? У тебя есть подпольное прозвище?
– Зовите меня гражданин Марат! – гордо ответил высокий студент.
– Хо-хо, браво! Прекрасный выбор! Что же, Марат, сегодня ты станешь истинным другом народа! Медлить больше нельзя, нужно выдвигаться! А если хоть один из вас, щенков, вздумает струсить, я лично выпущу ему кишки вот этим крюком! Ясно?! Тогда вперед!
Заговорщики отступили от стены склада и, переступая лужи, двинулись через дорогу к зданию присутствия. Внутри каморки, где укрывались полицейские, все немедленно пришло в движение. Городовые, приведенные полицмейстером Сарайкиным, уже было ринулись к двери, по пути вытягивая шашки из ножен, но полицмейстер остановил их. Муромцев, тоже уже вскочивший на ноги и теперь не находивший себе места в тесном помещении, обратился к шефу жандармов возбужденным шепотом:
– Почему же мы не выступаем? Они ведь сейчас нападут на чиновника! Нужно немедленно остановить их! Люди могут пострадать!
– Не переживайте так, Роман Мирославович. – Кудашкин невозмутимо разгладил усы и подмигнул одному из жандармов. – Несчастный коллежский регистратор сейчас пьет наливку у себя в квартире, и кроме печеночной недостаточности ему ничего не угрожает. Вместо него в кабинете находится наш служака. Давайте не будем пороть горячку и дождемся выстрела, это сильно облегчит нам дальнейшую работу и сделает арест более, э-э-э… убедительным.
Муромцев приоткрыл ставню и осторожно посмотрел в наползающие сумерки. Он увидел удаляющуюся процессию, во главе которой следовал высокий тощий оборванец с накладной бородищей из пакли, голова его была повязана неким подобием чалмы, как у настоящего Марата на знаменитой картине Жака Давида, в правой руке оборванец держал миниатюрную, словно игрушка, винтовку. Весь этот вид, дополненный безумным блеском глаз, делал гражданина Марата похожим на бродячего дервиша, впавшего в религиозный экстаз. Далее за тощим школяром плелись остальные члены студенческого кружка, наряженные в странные лохмотья. Они сбились в кучку, как испуганные овцы, и в страхе постоянно оглядывались по сторонам, сжимая в руках бесполезное дреколье, которым были вооружены. Позади не спеша шагал Серж Валуа. Он единственный был добросовестно замаскирован под маляра-артельщика, картуз и куртка его были заляпаны краской, и, если бы не щегольские усики и толстые щеки, его образ был бы вполне цельным. Валуа помахивал огромным железным крюком на ручке, такими грузчики в порту подцепляют мешки с хлебом, но в руках у дрессировщика-революционера крюк выглядел зловеще и двусмысленно. Заговорщики скрылись среди кустов, и наступила тишина. На первом этаже присутствия горело одинокое окно, в котором различалась спина подсадного чиновника, сгорбившегося над столом среди сложенных в башенки бумаг.
– Но неужели вам не жаль своего сотрудника? Такая доза снотворного запросто может убить его! – уже чуть громче заметил Муромцев, но шеф жандармов был непоколебим.
– Этого? Я вас умоляю, Роман Мирославович! Наш вахмистр прошел турецкую войну, и поверьте, живучесть у него не хуже, чем у медведя. К тому же под сюртуком он одет в стальную кирасу, для надежности. В любом случае он вызвался добровольцем и готов, как и все мы, рискнуть жизнью во имя отечества. А теперь довольно, нам каждую секунду следует быть начеку.
Все послушно замерли в ожидании, но уже через несколько мгновений из переулка послышался пронзительный звон стекла, грохот и крики. Далее все случилось настолько стремительно, что Муромцев толком не успел понять, что произошло. Жандармы один за другим покинули укрытие, растянувшись цепью по переулку, из темноты раздался зычный голос, провозгласивший: «Бегите прочь! Скорее!», и студенты, как вспугнутые мыши-полевки, прыснули в разные стороны, ища спасения в густых зарослях кустов на заднем дворе присутствия. В общей суматохе Муромцев и Кудашкин на секунду остались одни, и прямо на них из кустов вылетела долговязая фигура в чалме. Марат был воистину страшен, борода его дико топорщилась, глаза горели, а ружье в руках дергалось и плясало. Он был похож на древнего колдуна, одержимого страшным заклятьем.
– Не двигаться! – дико заревел он, вращая глазами. – Еще шаг, и я всажу отравленный дротик прямо вам в сердце!
После этого все происходило словно в замедленном кошмаре. Шеф жандармов кинулся навстречу Марату, но Муромцев оказался проворнее, попытавшись выбить оружие из рук якобинца. Прозвучал хлопок пневматического механизма, и отравленный дротик вылетел из ствола, направленного Кудашкину прямо в лицо, но в свалке между ними оказался Муромцев, и дротик, предназначавшийся для жандарма, вонзился ему в грудь.
Сыщик почувствовал мгновенную слабость и горький привкус на языке. В глазах стремительно темнело, но он успел подумать, что, наверное, он не просто так подскользнулся, а нарочно закрыл жандарма своим телом и что все это странно. Уже лежа на земле, он со странным спокойствием наблюдал, как по переулку мечутся тени преследуемых и преследователей, а за спиной Марата неожиданно появился красный от бешенства Валуа и с размаху саданул его по голове своим ужасным крюком. Марат пошатнулся и упал навзничь рядом с сыщиком. Глаза Муромцева закрылись, и он ясно почувствовал, как у него остановилось сердце.
Глава 12
Сумерки уже сгустились над деревней, когда отец Глеб, облаченный в штатское, направлялся к избе учителя Шанюшкина. Лилия, как ни противилась, осталась на постоялом дворе – священник был непреклонен, помня предостережения о возможной опасности.
Изба стояла на самом краю села, где редкие огоньки окон уступали место темной стене леса. Ветер доносил запах прелой листвы и дыма от печей, а где-то вдалеке тоскливо выла собака. Подходя ближе, отец Глеб заметил, как из покосившейся калитки вываливается группа подвыпивших мужиков. Они, пошатываясь, брели по размытой дождями тропинке, горланя разухабистую песню. Один из них, в расстегнутом армяке, размахивал руками, будто дирижируя этим нестройным хором.
«Занятное жилье для учителя», – подумал священник, глядя вслед уходящей компании. В их пьяном веселье было что-то наигранное, словно маска, под которой таилось нечто совсем иное.
Переступив порог, отец Глеб окунулся в густую, тяжелую атмосферу избы. Воздух был настолько плотным от испарений браги и духа развешанных повсюду трав, что, казалось, его можно было резать ножом. Пучки полыни, чабреца и каких-то незнакомых растений свисали со стен подобно причудливым гирляндам, придавая помещению сходство с деревенской баней в разгар парения.
Неровный свет лучины выхватывал из полумрака расставленные вокруг длинного стола лавки, на которых восседали пятеро мужиков. Их лица в мерцающем свете казались вырезанными из дерева масками. У дальней стены примостился человек, в котором отец Глеб безошибочно узнал учителя Шанюшкина: тощий, словно жердь, с всклокоченными волосами и конопатым лицом, которое, казалось, не знало прикосновения гребня.
Священник отвесил поясной поклон, стараясь, чтобы его голос звучал как можно естественнее:
– Доброго вечера, братцы. Я из столицы, наслышан о ваших… собраниях. – Он сделал многозначительную паузу. – Говорят, здесь можно постичь настоящее ведовство, а не просто послушать народные побасенки да прибаутки.
Не успел он договорить, как из самого темного угла избы, куда едва доставал свет, донесся низкий, хриплый голос, от которого по спине пробежал холодок. Там, полускрытый тенями, сидел угрюмый седобородый старик, чей пристальный взгляд, казалось, проникал в самую душу.
– Ты, голуба моя, нам не ведом. – В тоне слышалась странная смесь насмешки и любопытства. – Но пришел в семь вечера, стало быть, либо про уроки наши прослышал, либо сами боги тебя привели. А это мы сейчас проверим.
Бородач подался вперед, и свет лучины выхватил его изрезанное морщинами лицо.
– Значит, сразу на испытания метишь, без уроков-то? – Он обвел взглядом собравшихся. – Что скажете, братья, допустим его?
Мужики согласно закивали, и в их молчаливом одобрении было что-то зловещее.
Старик неторопливо поднялся, его движения были плавными, текучими, как у хищника. Он достал откуда-то две глиняные чаши, наполнил их темной жидкостью и поставил на стол перед отцом Глебом. Затем, указывая на них, произнес нараспев, словно древнее заклинание:
Отец Глеб почувствовал, как по спине пробежал холодок. В голове лихорадочно заметались мысли. «Что началось ниоткуда? Что все любят?» Внезапно его осенило: жизнь! Жизнь начинается словно из ничего и заканчивается пустотой. А левая чаша – смерть, которая губит всех, но для верующего является не погребом, а дверью в свет вечной жизни.
Решение пришло мгновенно. Он потянулся к правой чаше, той, что все любят, поднес к губам и отпил. Прохладная сладость разлилась по языку, а следом по всему телу прокатилась волна необычайной силы, словно каждая клеточка наполнилась энергией.