Роман Толмачев – Тишина (страница 7)

Она села на койку и достала планшет. Ей нужно было составить список вопросов. Настоящих вопросов, которые помогли бы ей сохранить легенду перед Советом. Но вместо тактических данных она начала вспоминать детали. Как Кай наклоняет голову, когда слушает. Как его пальцы перебирают стяжки. Как он молчит — не обиженно, а как человек, который привык полагаться только на себя.

Рэй поймала себя на том, что прикусывает губу, и в этот раз это было не от боли. Она действительно придумывала вопросы на завтра. И среди них не было ни одного про дислокацию войск куздров.

Она хотела спросить, как он получил этот ожог на руке. Хотела спросить, о чём он думает, когда закрывает глаза в своей пустой камере.

Рэй отбросила планшет. «Это безумие», — прошептала она в пустоту каюты. Но шум базы за стеной, голоса сотен бокров, сплетающиеся в бесконечный, давящий гул, были лучшим доказательством того, что её безумие — единственный путь к спасению.

ГЛАВА 5. РЯДОВОЙ

Кай научился измерять время по звукам.

Раз в три часа по решётчатому настилу коридора проходил сменщик. Ритмичный тяжёлый топот ботинок, который затихал у поворота к вентиляционной шахте. Раз в шесть часов лязгала заслонка в нижней части двери, и на бетонный пол проталкивался поднос с пластиковой миской.

Похлёбка бокров пахла плесенью и дешёвым белковым концентратом. Она была тёплой, слизистой и едва утоляла голод, оставляя после себя изжогу и металлический привкус во рту. Вода в пластиковой кружке всегда была чуть тепловатой и пахла старыми трубами. Кай пил её медленно, маленькими глотками, заставляя себя растягивать скудный запас.

В камере было холодно. Бетон вытягивал тепло из тела даже сквозь плотную ткань армейского комбинезона. Кай сидел, прижавшись спиной к стене в том месте, где проходила труба отопления — она едва грела, но это было лучше, чем ничего.

Он изучал свой мир. Три метра в длину, три в ширину. Скол на потолке напоминал очертания одного из материков на Старой Земле, которую он видел только на учебных голограммах. Пятно ржавчины у двери походило на застывшую птицу. Это было всё, что у него осталось.

Кай не злился на бокров. К куздрам он тоже не испытывал особой верности. За десять лет службы он понял простую истину: на Ланоксаре нет правых. Есть те, кто сидит в тоннелях и грабит корабли, и те, кто прилетел эти тоннели зачистить ради минералов. Одни убивают за свободу, другие — за гражданство в центральных мирах. И те, и другие умирают одинаково — в грязи, захлёбываясь собственной кровью.

Его охранник, парень лет двадцати с вечно небритым лицом, иногда заглядывал в смотровое окошко.

— Чё сидишь, куздра? — спрашивал он с принуждённой злостью. — Жрёшь наш паёк? Скоро мы тебя выведем к обрыву, там и посидишь.

Кай не отвечал. Он видел в глазах этого парня тот же самый страх, который видел у Рико перед боем. Бокры не были монстрами. Они были просто испуганными людьми, которые защищали свою нору. И это делало их куда опаснее любых профессиональных наёмников.

Он снова посмотрел на свои руки. Стяжки на запястьях, перекрывавшие кровоток, наконец-то срезали, заменив их менее тугими — вчера, во время допроса, это сделала та странная женщина-следователь. Кожа под ними превратилась в сплошной багровый кровоподтёк, кисти ныли, но пальцы уже слушались. Кай медленно сжимал и разжимал кулаки, восстанавливая кровообращение.

Он знал, что его убьют. Это была арифметика войны, холодная и безошибочная. Но почему-то здесь, в этой тесной камере, ожидание смерти не вызывало у него ужаса. Только странное, заторможенное любопытство.

Дверь лязгнула, и Кай инстинктивно подобрался, напрягая мышцы. Он ожидал охранника с подносом, но в камеру вошла она.

Следователь. «Голос бокров».

Сегодня она выглядела ещё хуже, чем вчера. Под серыми глазами залегли тяжёлые тени, кожа казалась почти прозрачной в мертвенном свете лампы. Она вошла и замерла у двери, прикрыв глаза и сделав глубокий, почти судорожный вдох. Можно было подумать, что она только что пробежала несколько километров по вертикальным шахтам.

Кай наблюдал за ней. Она была похожа на натянутую струну, которая вот-вот лопнет с противным звоном. Её пальцы, вцепившиеся в планшет, мелко дрожали.

— Пришла за добавкой? — негромко спросил Кай.

Она открыла глаза. Взгляд был лихорадочным, расфокусированным. Она не ответила, просто прошла к столу и села.

— Рассказывай, — бросила она.

— О чём? — Кай чуть приподнял бровь. — О дислокации батарей в северном секторе? Или о том, как мы шифруем сигналы в глубоких тоннелях? Ты же знаешь, что я рядовой. Мои знания заканчиваются там, где начинается козырёк моей каски.

Она прикусила губу. Опять. Кай заметил на её нижней губе свежую корочку запёкшейся крови. Это была странная, почти детская привычка для женщины, которая должна была быть стальным инструментом клана.

— О себе, — сказала она. — Мне плевать на твои батареи. Расскажи, как ты попал в куздры. Откуда ты прилетел?

Кай усмехнулся, откидываясь затылком к стене.

— С Аркадии. Слышала про такую? Планета-сад, курорт для жирных котов из Гегемонии. Мои родители работали там в оранжерее. Чистили фильтры, подстригали кусты, которые стоят больше, чем вся эта база со всеми её тоннелями.

Она слушала его так, будто от каждого его слова зависела её жизнь. Она не перебивала, не делала пометок в планшете. Она просто сидела, подавшись вперёд, и её дыхание постепенно становилось ровнее.

— Когда мне было девять лет, к нам пришёл вербовщик, — продолжал Кай, глядя в потолок. — Сказал родителям, что у меня отличные показатели. Что корпорация оплатит моё обучение, а им выдаст гражданство второго класса и домик у моря. Они поверили. Все верят, когда им обещают море.

— И что было потом? — её голос стал тише, почти нежнее.

— Потом была учебка на орбитальной станции. Десять лет муштры, тактики и стрельб. Родителей я больше не видел. Домик у моря, наверное, существует, но письма туда не доходят. А потом — Ланоксар. Пыль, сера и стрельба по теням.

Кай замолчал. Ему было странно рассказывать это врагу. Но в этой камере слова не имели веса. Они были просто звуками, заполняющими пустоту.

— Тебе страшно здесь? — вдруг спросила она.

— Здесь? — Кай обвёл взглядом камеру. — Нет. Здесь тихо. Почти как в учебке после отбоя. Только кормят хуже.

Она посмотрела на него — долго, внимательно. В этом взгляде не было профессионального интереса следователя. Было что-то другое. Жажда. Она смотрела на него так, как он сам смотрел на кружку воды после долгого марша по разлому.

Кай заметил это внезапно.

Обычно его голова всегда была наполнена шумом. Не голосами, нет — просто низкочастотным гулом, остатками старых контузий, скрежетом интеркома и вечной, тягучей тревогой. А после того «обследования» у Фосса к этому добавилась тупая, ноющая боль в висках, которая то усиливалась, то затихала, но никогда не исчезала совсем. Он привык к ней. Она была как фоновый шум в дешёвом шлеме.

Но сейчас, когда эта женщина сидела в двух метрах от него, боль исчезла.

Кай замер, прислушиваясь к собственным ощущениям. Гул в ушах пропал. Мысли стали пронзительно чистыми, как воздух на поверхности Ланоксара после бури. Это было физическое ощущение покоя, разлившееся по телу, расслабившее вечно напряжённые мышцы плеч.

Он посмотрел на свои руки. Они больше не подрагивали.

«Странно, — подумал он. — Может, это какой-то газ в системе вентиляции? Или они подмешивают что-то в похлёбку?»

Но он знал, что дело не в газе. Эффект усиливался именно тогда, когда она подходила ближе. Когда она смотрела на него своими серыми, полными боли глазами.

Она снова прикусила губу, и Кай почувствовал странный импульс — ему захотелось протянуть руку и коснуться её лица. Не из страсти, а из какого-то нелепого, необъяснимого чувства общности. Будто они оба были деталями одного сломанного механизма, которые только сейчас встали в нужные пазы.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Она вздрогнула, словно он её ударил.

— У меня нет имени для тебя, рядовой. Я — твой следователь.

— У всех есть имена, — Кай слегка улыбнулся. — Даже у пленных крыс. Моё ты знаешь. Это несправедливо.

— Справедливость — это роскошь центральных миров, — отрезала она, но её голос дрогнул. — Здесь есть только долг и выживание.

Она встала, и Кай почувствовал, как покой начинает ускользать. Гул в ушах вернулся — пока слабый, едва заметный, но он уже знал, что через минуту после её ухода виски снова начнёт сдавливать невидимый обруч.

— Подожди, — сказал он, сам удивляясь своей просьбе. — Почему ты всегда грызёшь губы? Это плохая привычка. От неё больно.

Она замерла у двери. Её спина напряглась под курткой. Она не обернулась, но Кай увидел, как её пальцы судорожно сжались на планшете.

— Потому что это единственная боль, которой я могу управлять, — прошептала она так тихо, что он едва услышал.

Кай пристально смотрел на Рэй и не понимал, что сейчас происходит между ними. Это не было похоже ни на что, чему его учили. И это пугало больше, чем приговор.

Дверь открылась, впуская в камеру резкий свет коридора и шум базы. Она вышла, и Кай почувствовал, как мир снова стал тяжёлым, грязным и невыносимо громким.

После её ухода камера показалась Каю гробом.

Он сидел в темноте — лампу под потолком выключили снаружи — и слушал, как в голове снова нарастает гул. Это было похоже на помехи в радиоэфире. Шорох, треск, отдалённые крики.