Роман Толмачев – Чёрный старт (страница 4)

В турбинных залах — тишина и темнота. Только капли конденсата. Только красные огоньки аварийных ламп, мигающие в черноте, как глаза животных в ночном лесу.

На территории кластера — три тысячи сто семнадцать дронов лежат на своих площадках, как мёртвые птицы. Двести четырнадцать грузовых платформ застыли на подъездных путях. Шесть из них — на трассе между кластером и городом, в колонне, с грузом, который никогда не будет доставлен вовремя.

В городе — пока тихо. Люди спят. Аккумуляторы уличных фонарей ещё держат. Аварийные системы зданий работают: тусклый свет в подъездах, красные таблички «ВЫХОД». Мобильная связь — вышки на аккумуляторах, заряда хватит часа на четыре.

---

В турбинном зале второго блока старший мастер Ренат Фаридович Газизов, пятьдесят два года, стаж на кластере — двадцать восемь лет, стоит в темноте. Его руки — в карманах. Его лицо, которого не видно, потому что аварийные лампы дают красную подсветку, но не дают необходимого для различения деталей освещения, — спокойно. Он стоит так уже тридцать секунд. Не двигается. Не достаёт телефон. Не кричит. Не бежит.

Он слушает.

Тридцать лет он слушал эти машины. Знал каждую ноту. Каждый обертон. Знал, когда подшипник начинает уставать — по тону, который чуть-чуть, на четверть полутона, спускается вниз. Знал, когда масло пора менять — по запаху, который появляется за неделю до того, как это покажет анализ. Знал, когда вал турбины встаёт точно в центр, без биения, — по ощущению в подошвах, по вибрации пола, которая становилась не тише, а ровнее. Как пульс здорового человека.

Сейчас пульса нет.

Тишина такая, какой он не слышал за тридцать лет работы. Он родился и вырос рядом с заводами. Гул машин был звуком его жизни. Отсутствие этого звука — как отсутствие солнечного света. Можно жить. Но что-то фундаментальное — сломано.

Капля конденсата срывается с трубы и падает ему на плечо. Он не замечает.

Потом он произносит — негромко, себе, в темноту:

— Ну вот и всё.

Достаёт из нагрудного кармана фонарик. Маленький, светодиодный, на батарейке. Он носит его двадцать восемь лет. Коллеги смеялись: зачем тебе фонарик, здесь свет не гаснет никогда.

Луч прорезает темноту турбинного зала. Попадает на корпус генератора — огромный, зелёный, с облупившейся краской на рёбрах охлаждения. Скользит по приборной панели — стрелки на нулях. По полу — лужица масла, натёкшая из уплотнения. По стене — плакат «Безопасность — наш приоритет», выцветший и пыльный.

Ренат разворачивается и идёт к двери. Шаги гулко отдаются в пустом зале. Эхо возвращается с задержкой — зал огромный, и звуку нужно время, чтобы добежать до стены и вернуться.

У двери он останавливается. Оборачивается. Светит фонарём назад — в зал, в темноту, на замершие машины, на мёртвые приборы, на тридцать лет своей жизни.

Потом выключает фонарик. Ненадолго. Чтобы увидеть.

Полная темнота. Только красные огоньки аварийных ламп. Только капли. Только холод, который уже начинает заползать через стены — отопление зала мертво вместе со всем остальным.

Он снова включает фонарь и выходит.

За его спиной турбинный зал остаётся — огромный, тёмный, тихий, как собор после последней службы.

---

Далеко отсюда, в Екатеринбурге, телефон на тумбочке рядом со спящим человеком ещё молчит.

Ещё два часа.

***

Глава 1. Вызов

Телефон зазвонил в четыре тридцать семь.

Не обычный мобильный для семейных нужд — тот лежал на тумбочке, заряжался, экраном вниз. Зазвонил второй, который Роман Черных не выключал никогда. Маленький, тяжёлый, в прорезиненном корпусе, с выделенным каналом Службы аварийного восстановления (САВ). Этот телефон принимал звонки не с личных телефонов людей, а исключительно от системных служб. Когда он звонил, это означало только одно. Произошла чрезвычайная ситуация.

Роман не был механизированным биороботом, но проснулся мгновенным переключением режимов работы мозга. Секунду назад он спал, теперь — нет. Тело ещё сонное, неподвижное, но мозг уже бодрствует. Восемь лет в аварийке научили: первые десять секунд после звонка определяют следующие двадцать часов.

Он взял трубку.

— Черных.

Голос диспетчера — женский, ровный, без эмоций. Диспетчеры САВ проходили отбор на стрессоустойчивость жёстче, чем пилоты:

— Роман Сергеевич, объект «Синтез-Урал», город Новотагильск. Полная потеря генерации и управления. Каскадный отказ. Время события — ноль два двадцать одна. Первичный доклад оператора поступил в ноль три пятьдесят семь. Уровень — «А», красный. Подтверждено.

Роман сел на кровати. Ноги на холодный пол. Пальцы левой руки уже нашли выключатель лампы.

— Причина каскада?

— Предварительно — отказ распределительного узла с последующей перегрузкой смежных шин. Контур предпринял попытку автоматического восстановления, неуспешно. Текущий статус Контура — неактивен. Реакторы заглушены. Город обесточен. Население — четыреста двенадцать тысяч.

Роман встал.

— Охлаждение реакторов?

— Аварийные аккумуляторы. На момент доклада — заряд порядка восьмидесяти четырёх процентов. Расчётная автономия — ориентировочно восемь часов.

Он уже шёл к шкафу. Не к обычному — к тому, что стоял у входной двери. Узкий, металлический, с кодовым замком. Тревожный шкаф. Внутри — всё, что нужно.

— Транспорт?

— Вертолёт на площадке «Кольцово-Юг». Экипаж поднят. Время готовности — сорок минут. Подлёт до объекта — один час десять.

— Кто на объекте старший?

— Технический директор Рогов, Кирилл Сергеевич.

Пальцы Романа, набиравшие код замка, на мгновение замерли. Одна секунда. Может, две. Потом код введён, замок щёлкнул, дверца открылась.

— Принял. Буду на площадке через двадцать пять минут.

— Подтверждаю. Объект «Синтез-Урал», категория «А». Черных — назначен. Удачи, Роман Сергеевич.

Роман положил трубку.

---

Квартира. Однокомнатная, Екатеринбург, Ботанический район. Третий этаж. Обстановка — как номер в гостинице, где человек живёт давно, но так и не распаковал чемоданы. Книжная полка — справочники, ни одного романа. На стене — ничего: ни фотографий, ни картин. На кухне — кофеварка, три кружки (одинаковые), холодильник с едой на два дня. В раковине чисто. В ванной — полотенце на крючке, зубная щётка, бритва, которую он не достанет сегодня.

Это не дом. Это место, куда он возвращается между вызовами. Разница для стороннего наблюдателя существенная.

Роман открыл тревожный шкаф.

Рюкзак — всегда собран. Он перебирал его раз в неделю, по воскресеньям, как другие люди стирают бельё. Рутина, без которой нельзя.

Он вытащил рюкзак, положил на кровать и расстегнул — не чтобы проверить, а чтобы убедиться. Руки прошлись по содержимому, как по клавишам. Каждый предмет — на своём месте. Каждый — по памяти, на ощупь.

Мультиметры. Их было два. Первый — промышленный цифровой Fluke в толстом жёлтом бампере. Надёжный, как танк, идеальный для снятия точных параметров сложных цифровых цепей. Второй лежал чуть глубже — аналоговый, стрелочный, советский ещё прибор, модернизированный дважды. Коллеги посмеивались: «Черных, у тебя музейный экспонат». Он не спорил. Он брал оба. Цифра нужна, когда тебе нужна абсолютная точность. Но аналоговая стрелка показывает поведение тока — дрожание, скорость отклонения, характер возврата к нулю. В хаосе мёртвых систем, где блуждают остаточные заряды и наводки, цифра на экране может прыгать бесполезным мусором, а стрелка — не обманет.

Планшет. Диагностический, промышленный, в ударопрочном корпусе. Заряжен. С предустановленными схемами типовых энергосистем. С «Синтез-Уралом» — тоже. Версия схемы — трёхлетней давности. Может быть неточной. Будет неточной. Но лучше старая карта, чем никакой.

Инструмент. Набор в скатке из плотного брезента. Рожковые ключи — от восьми до тридцати двух миллиметров. Две отвёртки — крестовая и плоская, с длинными жалами. Пассатижи. Кусачки. Нож — не тактический, не складной, а монтажный, с фиксированным лезвием и прорезиненной рукоятью. Изолента — три мотка, два чёрных, один красный. Термопаста в тюбике. Термоусадка. Пучок стяжек.

Два налобных фонаря. Один — основной, яркий, с литиевым аккумулятором. Второй — запасной, слабее, на обычных батарейках. Плюс четыре химические световые палочки — переломи и свети. Не разряжаются, не ломаются, работают на любом морозе.

Блокнот. В клетку, формат А5, в твёрдой обложке. И четыре карандаша — простых, деревянных, заточенных ножом, а не точилкой. Карандаш, заточенный ножом, пишет чётче и грифель не крошится из-за микротрещин от точилки. Это мелочь, которая совсем не мелочь, когда пишешь на холоде, в темноте, на коленке, в перчатках.

Рация портативная. С двумя аккумуляторами. Зарядка от USB и от автомобильного прикуривателя.

Переходники. Горсть разъёмов — старых, новых, совсем старых. Потому что на аварийном объекте ты никогда не знаешь, какое поколение оборудования встретишь. Может быть интерфейс шестидесятых. Может — десятых. Может — такой, которого нет ни в одном каталоге, потому что местный электрик спаял его сам в две тысячи тридцать восьмом году и забыл задокументировать.

Термос — литровый, стальной. Еда — три энергетических батончика и пакет с сублимированной кашей, которую можно залить кипятком из термоса. На двадцать часов работы хватит. Не потому что Роман любил сублиматы, а потому что на мёртвом объекте горячая еда — это не роскошь, а топливо. Тело при физической работе на холоде расходует три тысячи калорий за смену. Без топлива ты не инженер — ты обуза.