Роман Толмачев – Арк 1: Аврора (страница 9)
Михаил приложил ладонь к сканеру. Дверь с тихим шипением отъехала в сторону.
Лаборатория была большой — по меркам Арка, где каждый квадратный метр на счету.
Помещение занимало около трёхсот квадратных метров: несколько рабочих станций, отгороженных полупрозрачными перегородками, ряды инкубаторов вдоль стен, стерильный бокс в дальнем углу, общий стол для совещаний в центре. Потолок здесь был высоким — метров пять, — и это создавало ощущение простора, которого Михаил не чувствовал почти нигде на Арке.
В это время — без четверти семь — лаборатория была почти пуста. Только за одной из станций светился экран, и над ним виднелась знакомая фигура.
Доктор Елена Тамарина не оглянулась, когда он вошёл. Она стояла спиной к двери, склонившись над каким-то прибором, и её пальцы быстро двигались по сенсорной панели.
— Ларин, — сказала она, не поворачиваясь. — Раньше времени.
— На пятнадцать минут.
— Я заметила.
Она наконец обернулась. Пятьдесят пять лет, коротко стриженные седые волосы, взгляд, способный заставить замолчать любого. На переносице — очки в тонкой оправе, которые были ей не нужны: зрение Тамариной было идеальным. Но она носила их всегда, и никто не знал зачем. Некоторые говорили — для авторитета. Некоторые — по привычке. Михаил подозревал, что ей просто нравилось смотреть на людей поверх оправы.
— Как спал? — спросила она.
— Нормально.
— Врёшь.
Михаил не стал спорить. Тамарина видела людей насквозь — это была одна из причин, почему она руководила лабораторией уже двадцать лет.
— Плохо спал, — признал он. — Много думал.
— О чём?
— О том, что будет дальше.
Тамарина кивнула — медленно, словно он сказал что-то важное.
— Нормальная реакция. — Она сняла очки, протёрла их полой халата. — Ты только что получил то, о чём мечтал. Теперь начинаешь понимать, что это значит.
— И что это значит?
— Работу. — Она надела очки обратно. — Много работы. Начиная с сегодняшнего дня.
Тамарина развернулась к своей станции и что-то набрала на панели. Экран перед Михаилом — его рабочий экран — ожил.
— Текущие культуры, — сказала она. — Проверка всех инкубаторов, запись параметров, корректировка режимов по необходимости. Потом — инвентаризация хранилища. Потом — отчёт по проекту «Штамм-7». К полудню.
Михаил посмотрел на список задач. Рутина. Обычная рутина, которую он выполнял последние три года.
— Это... — он замялся. — Я думал, будет что-то другое. Связанное с подготовкой к экспедиции.
— Подготовка к экспедиции — это и есть твоя работа, — сказала Тамарина. — Ты выращиваешь организмы, которые полетят на планету. Какая разница, делаешь ты это как «кандидат» или как «член экспедиции»?
— Никакой, — признал Михаил после паузы.
— Вот именно. — Она посмотрела на него поверх очков. — Первый урок, Ларин. Мечта — это хорошо. Но мечта не делает работу за тебя. Ты прошёл испытание — отлично. Теперь докажи, что заслужил место не только быстрыми решениями под давлением, но и терпением в рутине.
— Понял.
— Хорошо. — Она кивнула на инкубаторы. — Приступай.
Следующие три часа Михаил провёл так, как проводил тысячи часов до этого.
Проверка инкубаторов.
Их было шесть — прозрачных цилиндров высотой в человеческий рост, внутри которых поддерживались строго контролируемые условия. Температура, влажность, давление, состав атмосферы, освещение — всё регулировалось с точностью до сотых долей. И в каждом цилиндре жили миллиарды крошечных существ.
Михаил останавливался у каждого инкубатора, сверял показания с нормой, делал записи.
Инкубатор 1: Synechocystis sp. PCC 6803, модифицированный штамм. Температура: 28.2°C (норма 28.0±0.5). Влажность: 85%. pH: 7.4. Статус: стабильный.
Инкубатор 2: Chroococcidiopsis thermalis, дикий тип с усиленной UV-защитой. Температура: 35.1°C. Статус: стабильный.
Инкубатор 3...
Рутина. Монотонная, повторяющаяся, требующая внимания к деталям, но не требующая творчества. Михаил любил эту работу — по-своему. Она успокаивала. Давала ощущение контроля. Каждая цифра имела значение. Каждое отклонение могло означать проблему. Каждая запись становилась частью базы данных, которая когда-нибудь поможет понять, что сработало, а что нет.
Он остановился у инкубатора 4 и замер.
Что-то было не так.
На первый взгляд — всё в порядке. Показатели в норме. Культура — стандартный штамм цианобактерий, ничего особенного. Но Михаил провёл три года, глядя на эти цилиндры каждый день, и научился замечать вещи, которые не отражались в цифрах.
Цвет.
Культура была немного темнее, чем должна была быть. Не критично — едва заметно. Но цианобактерии имели характерный сине-зелёный оттенок, который менялся в зависимости от состояния. Слишком зелёный — недостаток азота. Слишком синий — стресс от освещения. Слишком тёмный...
Михаил открыл детальные логи.
Прокрутил назад. Сравнил показатели за последние три дня.
Там.
Освещение. Два дня назад — кратковременное падение интенсивности. Всего на три процента. Всего на двадцать минут. Автоматика зарегистрировала, скорректировала, вернула в норму. Всё штатно.
Но культура запомнила.
Цианобактерии реагировали на свет сложнее, чем просто «есть» или «нет». Они адаптировались. Двадцать минут пониженного освещения — и клетки начали вырабатывать дополнительные пигменты, чтобы захватить больше света. Отсюда — потемнение. Процесс нормальный, но если не учесть его в будущих измерениях, данные будут искажены.
Михаил сделал пометку в логе наблюдения за изучаемой партией культуры в инкубаторе: «Штамм-7, день 47: адаптивная реакция на кратковременное снижение освещённости (96.7% нормы, 20 мин). Рекомендация: учесть в базовых показателях для следующей партии.»
Мелочь. Одна строчка в логе. Но именно такие строчки когда-нибудь станут основой для решений на планете. Когда они будут засеивать реальные озёра реальными бактериями, они должны будут знать, как те бактерии реагируют на колебания света. Каждая мелочь важна.
Он закончил с инкубаторами к десяти утра.
В обеденный перерыв Михаил не пошёл в столовую.
Вместо этого он взял рационный паёк из автомата в коридоре биологического сектора — стандартный брикет с протеином и углеводами, не вкусный, но питательный — и отправился гулять.
Ему нужно было подумать. Или, точнее, ему нужно было не думать. Позволить мыслям течь свободно, пока ноги несут куда-то.
Он вышел из биологического сектора через южный выход и оказался на одной из радиальных «улиц» тора — широком коридоре, идущем от оси к дальней стенке. Гравитация здесь была всё ещё пониженной — около 0.7g, — но по мере спуска будет нарастать.
Михаил шёл, жуя брикет и глядя по сторонам.
Мимо проходили люди. Много людей. В комбинезонах разных цветов: серо-зелёных, как у него (биология), синих (инженерия), оранжевых (техническое обслуживание), белых (медицина), коричневых (сельское хозяйство). Каждый цвет — отдельная профессия, отдельная роль в механизме, который назывался «Арк».
Он прошёл мимо школы — за стеклянной стеной было видно, как дети сидят за столами, слушая учителя. Один мальчик повернул голову и посмотрел прямо на Михаила. Секунду они смотрели друг на друга — взрослый и ребёнок, разделённые стеклом. Потом мальчик отвернулся.
Через сколько лет он вырастет? Чем будет заниматься? Захочет ли он тоже улететь — или предпочтёт остаться на Арке, в безопасности, в рутине?
Михаил не знал. И не мог знать. Это было странное чувство — осознавать, что существуют миллионы вопросов, на которые он никогда не получит ответа.
Он продолжил путь.
Гравитация нарастала. 0.8g. 0.9g. К тому времени, как он дошёл до парковой зоны, она была почти нормальной — 0.95g, как в жилом секторе.
Парк.
Это было одно из немногих мест на Арке, где росли настоящие деревья в настоящей почве. Не гидропонные культуры, не вертикальные фермы — настоящий лес в миниатюре. Около гектара живой зелени, втиснутой в металлическую оболочку космического корабля.
Михаил вошёл под кроны и остановился.